Она ласково застелила постель, наградила улыбкой и села.
- Пиши, я слушаю.
Я нервно схватился за папиросы, но она остановила жестом.
- Они тебе не нужны. Пиши. Я подарю тебе карандаш. Пиши им.
Шелест, шелест, ласковый шелест издавал этот карандаш. Я слышал позади её дыхание. Я в упоении писал. Страницу за страницей. Я не следил за ними, они падали со стола. Она их подбирала. Я знал, что не нужна ни редактура, ничего. Только слова. Они сами текли из моей головы в руку, в карандаш, и он изливал их, напевая шелестом о бумагу.
Я исписал, что можно. Карандаш почти иссяк. Я еле держал его. Наконец, я сломал деревянную оболочку и вынул гриф. Я писал им, сколько мог. Я исписал всё.
Кончился гриф. Остался последний лист. Запачканными графитом пальцами я вывел: 13.1903, и сбросил со стола. Лист проследовал на стопку.
- Твоя награда за месяц трудов. - сказала красота.
Я почувствовал негу. Я почувствовал тепло, мягкость, свежесть. Я слышал женское тепло, женский запах. Такой знакомый, такой родной, домашний. Я его знал, он отдавал добротой. "Ещё и покормят" - подумалось мне. Я ещё смотрел. Она взлетела. Взорвались вихрем шаль и все её тонкие белые одежды. И я окончательно провалился.
Когда я проснулся, серость была на месте. Табачный дым и кашель - тоже. Стёкла снова запылились, рамы почернели, свет солнца рассеивался в грязи окна. Я протёр глаза, приподнялся над подушкой, закурил и снова плюхнулся головой обратно. Я подумал о рукописи.
Хорошо, однако, когда твоя рукопись написана, когда она с тобой. Рукопись светится и греет. А в ней она, её свет, её сила. Это она подарила мне рукопись, а не я её написал. И серость уже вовсе не беспокоит. Красота заходила.
Я встал и подошёл к столу. На полу валялся карандаш. Листки лежали привычной стопкой. Но все они были пусты. Никакого света, никакой рукописи. Я начал лихорадочно искать её. Ящики стола были завалины старой писаниной. По углам тоже всё старая писанина. Ни следа рукописи.
Часа два я искал рукопись. Подумал, наконец, что её украла Зина. Она обиделась.
- Нешто, Фрол Федотыч, мы могли!
- Да кто мы-то? Алёшка твой?
- Я, Алёшка, бабка наша. Мы все не могли.
- А вот ты за себя только отвечай. А их я сам спрошу. Ишь, выгораживает.
Но Алёшка вряд ли мог взять. Деточка, школяр. Да вряд ли, у него пока ещё прописи в голове. А бабка ихняя не встаёт уже давно...
- Да мож ты, старая, продала их кому, листки-то печатные? Взъелась на меня за обеды-то? Зина меня кормит за даром, а тебе, небось, не нравится, что я не доплачиваю. Продала рукопись-то, а? Старая! Отвечай!
- Батюшка, помилуй. Я ничего. Ешь, сколько хочешь, да не кричи на старую. Бог с тобой. Я в рукописях не понимаю, милый, крепостной девкой была, выучили чуть читать, да больше руками работала.
Ну да, какая там рукопись ей. Да и они меня за образование-то моё уважают. Чтобы красть ещё у меня…
Я пошёл ходить по квартирантам. Я знал, что кто-то украл рукопись. Она светилась ярким светом. Кто-то увидел в окне свет, зашёл и не устоял. Я стал пробовать ласково с ними говорить, но ничего не добился.
Вдруг я понял. Конечно, это был Алёшка. А заварила кашу Зинка. Не специально, конечно. А было это так:
Она зашла, как обычно, позвать меня на обед. Но я трудился и даже не заметил её. Потом она, наверное, зашла ещё раз. Она видела, что у меня женщина, она видела, как я беспрестанно пишу уже. И много света, много-много света кругом, такого, словно жар-птица из конька-горбунка здесь сидит. Она, конечно, испугалась, но женское любопытство! И новая женщина в доме. А её никто ведь не видел, как она вошла!
Конечно, она пошла к Алёшке, сынишке, и рассказала ему всё. А тот ведь любопытный! Конечно, подглядел. Конечно, влюбился. Но при мне-то он не может ничего. И вот решил украсть рукопись-то. Чтоб, значит, шантажировать. Но ничего. Выследим, найдём!
Когда Алёша пришёл в дом, я выжидательно посмотрел на него в коридоре. Подмигнул ему, будто бы я что-то знаю. И будто бы он это знает. Чтоб он понял, что я всё знаю. Алёшка, конечно, сделал вид, что вовсе ничего не понимает, и поспешил уйти в кухню.
Я и там его настиг. Сел напротив за стол и стал пристально и строго смотреть на него. Алёшка притупил глаза и заёрзал на стуле. Немного беспомощно посмотрел на мать. Та тут же подсуетилась:
- Фрол Федотыч, будете? Не ели же!
- Грехи замаливаешь, Зина?!
Я постарался сказать это как можно внушительнее. Конечно, она была в курсе происходящего.
- Не понимаю я вашего учёного брата. А все мы грешны, это верно. Есть-то будете?
- Давай, Зина. Поедим.
- Как Вы себя чувствуете, ничего не болит?
Ага, на что это она намекает! Точно, она всё видела и в курсе. Я ничего не ответил. Зина стала делать вид, что занята обычными своими делами.