Рукописи судьи
"Я просто обычный человек, выносящий приговор душам"
Поприще для одного
Хлопок двери.
Сгустилась тьма в один присест. Стены дёрнулись в момент, будто вырваться хотели из оков. Качнулась люстра, угрожающе скрипя. И скромная слеза, такая крохотная, как дитя, стекает по щеке. Век слезы не бесконечен. Слишком мало времени дано ей. Проползёт свой намеченный путь, встретится с обрывом и сиганёт. Прямо вниз, не зная, что ожидает её. Обо что она приземлится? Об пол, который крыт дешёвым ковром или спокойно встретит свой конец на синих джинсах, впитавшись в ткань? Всё равно сгинет, рано или поздно. Попытаешься поймать – распластается по всему пальцу и ещё быстрее иссохнет. Пропадёт… пропадёт! И ведь никто не обратит внимание на кроху, никто не вспомнит, не прольёт другой слезы по ней.
Стук чемодана по лестницам подъезда.
Спёртое дыхание. Тяжесть не позволяет хлипкой ручке с маникюром его поднять, а лишь монотонно волочить вниз, в порыве ярости и грусти позабыв о такой удобной вещи: лифт. С облегчением вздыхая, отлетело старое колёсико, что из-за всех сил старалась пережить все удары лестничного пролёта. Работа закончена, теперь это не её проблемы, что случится с обшивкой чемодана. Да и какое дело мёртвому, ненужному колесу, приземлившемуся в глубокую щель, где нашли свой конец монеты, не имеющие значимой ценности, старая пластмассовая карточка, кои в огромных количествах раздают каждую желающему в местном продуктовом магазине, скелет паука, который теперь не переживает об необходимости в еде и большие куски пыли, что уборщица, так мило смахивает туда. Содержимое чемодана недовольно бурчит, злится, меняя своё положение каждую секунду, бьётся об крышку, бьётся об дно, сталкивается между собой. Есть некая схожесть с автобусом в самый час пик. Весь салон стоит, трётся друг об друга, тела подмечают каждую кочку, каждую неровность на длинной дороге к цели. Резкая остановка, удар по тормозам и солдатики дружно кланяются, ругаясь друг на друга и корчась от боли на пальцах стоп.
Громкий всхлип.
Голова кружится от шока. Вещи обихода размножаются в диком танце. Обступают, становятся то ближе, то дальше. Издеваются…черти. Вы же просто вещи! Стойте там! Комната сужается, как по механизму. Такое можно увидеть лишь в приключенческих фильмах. Меняется контрастность мира. Будто невидимая рука выкручивает ползунок на минимум. Ну конечно, вот и скудный завтрак подходит к горлу, но выпускать его никак нельзя. Пусть идёт назад в свой новый дом. Негоже из-за нервов сразу покидать корабль, как крысе. Холод, прошу, не обнимай, и без тебя трясёт, прошибает потом. Не пытайся утешить. Ты ведь тот ещё врун, как обхватишь, так и не выпустишь больше. Задушишь, навечно погрузишь в себя, подобно удаву. Кто стучит? Кто, спрашиваю, стучит, как сумасшедший? Сердце? Пытаешься срастись вновь? Тщетные попытки, братец. Но-но, не ломай грудную клетку, есть и злее тебя, поверь. Предательство – присущая черта, знакомый облик матери во мгле. Которая, целуя и скорбя, кидает в пасть голодному шакалу. Рукой машет и просит свидеться во сне ещё раз. Чтоб предать, и снова погубить, и снова приласкать, вонзая в спину нож. С резкими и частыми зубцами, металлом с абрисом луны.
Звук подъездной двери.
Как проход в другую жизнь. Новая тропа, соседняя развилка, чистый лист. Шаг вперёд определит начало и конец. Линия судьбы перевяжет бантик в узелок. Крепчайший, подобному тому, что известно морякам, что используют они уже многие года. Врата эдема согревают. Кусок жвачки, прицепившись к подошве, тоже собрался улизнуть, но встретился с суровым половиком, что не даст так просто проскочить мимо него. Остался тут и он. Таксист подъехал, не забыв оставить тёмный след от шин на измученном асфальте. И как в мгновенье ока: чемодан в багажник, спина на спинку кресла, руки к глазам, ноги по швам и рёв мотора как сигнал. Таксист… нет, не он, а именно машина. Да, машина увезла тебя подальше от моей заботы, от моей любви и чувства долга. Не наблюдал в окно, но слышал, представлял… и умер сразу, как ушла душа…моя.
Глоток воздуха.
Неверие во всё. Происходящее во сне не может так больно отдавать в реальность. Оцепенение, пустынный взгляд и шум в ушах. Мгновенные страдания, висок в тесках, сосуды вспыхнули огнём и треск в зубах. Конечности дрожат, хотя отбойник не держу, а онемение пугает дико. Неужели представилось мне быть ослом? Тупым и сделанным из воска, и держит пламя надо мной она, с ухмылкой шелудивой, с остроконечными клыками, орлиными глазами и жёстким нравом. Думала, что управляет. Нелепый вздор. Смешно даже думать об этом. Ниточки, которые она любила дёргать, брали своё начало именно от моих пальцев. Кто она без меня? Глупая пустышка, всадник без коня. Всё ей дозволял и разрешал. Видать, ошибочка случилась, жёстче надо было относиться, тогда и не покинула бы меня. Гулять хотела? Так гуляй, но будь добра ты! Возвратись тогда, когда мне надо. Всего-то одна задача – ублажать. Ну и, конечно, верность сохранять. Бывало, слушать не хотела, пакостила, как плевала в душу словно. Смрадом отражались действия твои. Ну так и меня порол отец, о чём ещё мне говорить? О чём кричала, дура? Ладно, надо быть спокойнее. Вернётся, милости прося. Как добрый государь, приму. Не без наказания, но ведь и порядок быть должен. Как нам без него? А может недостаточно любил? Нет! Такого быть не может. Любить, следить – одно и то же. Объект не должен сам решать, как поступать. Лично черноту убрал вокруг, когда, окружённая зловонным запахом отчаяния, ты глазами просила помощи скорее. Так пришёл. И помог же! Ах, не выношу предательств. Вернёшься… Так думал, но слишком зря.