— Эх, товарищ начальник, любите вы к концу своего рабочего дня страху нагнать!
— А доказуха есть какая-нибудь? Кроме зеркала? — спросил второй голос.
— Ну как сказать. Участковый оттуда, который описывал происшествие, сильно загрустил после этого и на стакан плотно присел. На службу забил. Всё идёт к тому, что увольнять будут по статье. А ведь до пенсии год мужику оставался! Жена ушла — невозможен, говорит, в общении стал. А ещё — у того болезного психа последнее сообщение в телефоне — его имя, написанное вверх ногами и наоборот.
— Вот вы навертели, товарищ начальник!.
— Поаккуратнее с зеркалами, Семёнов. Они, возможно, не для тебя. Они могут оказаться для кого-то, кто с другой стороны.
— Как же теперь мне бриться, товарищ начальник? После ваших страшилок-то?
— Наощупь, Семёнов. Хороший полицейский должен обладать фотографической памятью. Да, я чего приходил-то? Совсем меня заболтали! Этого вашего Каримова — если он ещё тут — ведите к Максимову. Сейчас он его красиво колоть будет за убийство.
Не то, чтобы я не был морально к этому готов, но всё равно сердце пропустило в груди один удар. Снаружи зашаркали ноги, захлопали двери и послышались удаляющиеся голоса. Кто-то загремел, судя по звуку, связкой ключей.
— Каримов, ты ещё там? Давай на выход.
Судя по голосу, это был тот самый Семёнов, у который теперь будут сложности с бритьём. Я подошёл к зарешёченной двери. Он открыл её, выпустил меня, буркнул «Жди». Зачем-то закрыл пустую камеру на замок и повёл меня по коридорам куда-то вглубь здания.
Не могу сказать, что страдаю географическим кретинизмом, но почему-то в таких заведениях сразу путаюсь. Если бы действительно сейчас нужно было совершать дерзкий побег, кажется, начал бы бестолково метаться по этажам и в результате застрял где-нибудь в тупике. Компас тут однозначно не помог бы.
Семёнов шёл чуть позади меня и регулировал движение словами: «налево», «направо», «прямо». Перед одной из одинаковых, на мой взгляд, крашеных светлых дверей он сказал: «стой». Открыл дверь, заглянул в неё не заходя, спросил у кого-то внутри: «Каримова заказывали?» и ухмыльнулся. Кивком указал мне внутрь. Я сделал шаг вперёд и услышал сзади характерный звук щелчка.
На меня из глубины комнаты внимательно смотрели шесть глаз. Самым добрым из них был взгляд самого Базилевса с большого портрета над столом. Он смотрел на меня ласково, тепло, возможно, с некоторой укоризной, как бы говоря: «Эх, Стас, ну как же ты сюда попал?».
Второй парой глаз, опять же с портрета, на меня целился градоначальник Москова. Суровый седой мужчина с осуждающим выражением лица хмурился, глядя на меня.
За широким письменным столом, выглядывая из-за широкого монитора, меня изучали глаза старшего следователя Максимова Дмитрия Владимировича.
— Ну что, Каримов, проходи, рассаживайся. — широко улыбнулся он, сделав приглашающий жест, указывающий в сторону одного из трёх стульев, стоящих слева от него, у стены. Я неспешно прошёл и сел на средний.
— Станислав Маратович, сообщаю вам, что вы задержаны по делу об убийстве Никоновой Екатерины Даниловны. Сейчас мы с вами побеседуем, заполним бумаги, подпишем и разойдёмся. Я, например, пойду домой к жене, а вы, Каримов, навстречу своей судьбе. А чтобы ваша судьба стала более лёгкой, настоятельно рекомендую вам написать чистосердечное признание. Оно, как вам наверняка известно, очень сильно облегчает наказание. Приступим? — спросил Максимов с лёгкой ядовитой улыбкой.
— Я не против. — ответил я.
— И это просто замечательно! Сейчас я вам дам лист бумаги — признание у нас положено писать от руки. — Он повозился в столе и вынул стандартный лист. Положил его на край стола, сверху примостил шариковую ручку.
— Подвигайте стул ближе, Станислав Маратович, вот здесь вам будет удобно писать. Хотите чаю? — он как-то весь оживился в предвкушении.
— Чаю хочу. — ответил я. — А писать ничего не буду. Каяться мне перед вами не в чем.
— Вот ты как заговорил, Каримов! Ну тогда не будет тебе никакого чаю! А знаешь, что тебе будет? Чифирь тебе будет, потому, что пойдёшь ты теперь по этапу на основании статьи сто пятой! Хорошая статья, надёжная, вернёшься из тайги — если вернёшься — старым и больным. Но я думаю, не вернёшься. За погубленную тобой молодую девичью жизнь сгинешь на зоне особого режима!
Наверное, события последних дней вогнали меня в некоторую апатию, потому, что гневные пафосные тирады старшего следователя Максимова меня не сильно цепляли. Я принялся следить за траекторией движения наглой мухи, выбиравшей место для приземления на портрете градоначальника. Мне даже показалось — буквально на несколько секунд — что я перестал слышать увещевания полицейского.
Наконец муха нашла себе место на углу рамы портрета. А меня из медитативного созерцания вырвали слова: «..с особой жестокостью...либо пожизненным лишением свободы!». Я перевёл взгляд на Максимова.
— Не будешь писать чистосердечное? — спросил он, кажется, слегка выдохшись.
— Не буду.— ответил я.
— Тебе же хуже. — злорадно сказал он и вставил чистый лист в принтер. — Займёмся протоколом. Фамилия, имя, отчество.
Мне совершенно не хотелось препираться из-за очевидных вещей — мой паспорт лежал прямо перед ним.
— Каримов Станислав Маратович.
— Дата и место рождения?
Я ответил.
— Что вы можете сообщить следствию по факту предъявленных вам подозрений?
— Пользуясь статьёй пятьдесят первой Основного Уложения отказываюсь от дачи показаний. — сказал я, внимательно глядя на Максимова.
Его лицо исказила какая-то гримаса, которая, впрочем, быстро исчезла.