Поставил машину на обочину. Она фыркнула, как обиженная лошадь, и замерла.
Снаружи пахло тиной, железом и чем-то сладким. На ум почему-то пришла раздавленная гнилая груша. Я шагнул под арку бетонного пролёта и оказался во внутреннем дворе бывшего рыбзавода. В глубине возвышалась стена, покрытая граффити, где на сером фоне кто-то рисовал одно и то же лицо: вытянутое, без глаз, со ртом до ушей. По кругу — дети. Пять-шесть фигур в плащах, сцепленные в хоровод.
Я моргнул. Нет, это не граффити. Они все двигались. Они были настоящими.
Их лица были закрыты масками, сделанными, похоже, из коры или глины. Руки — или то, что торчало из рукавов, — извивались, как трава на ветру. Я не сразу понял, почему они казались такими нереальными, пока не заметил, что их ступни не касаются земли. Они плыли по бетону, оставляя лёгкий след, как роса на стекле. А ещё у них не было теней.
Я почувствовал, как у меня в ушах отдаётся биение сердца. Трудно сказать, что нужно делать, поэтому я помахал им рукой.
Они не ответили. Один — тот, что ближе всех — слегка наклонил голову, прислушиваясь. Из глубины его маски донёсся шелест:
— Стааас, иди сюда…
Звук не шёл снаружи. Он был у меня в голове.
— Ну уж нет, — отступил я на шаг. — Мы в это не играем.
Дети, если это были дети, расступились. Между ними открылся проход. Там, в глубине, за корявыми стволами и кривым забором, виднелся бетонный спуск в землю. Заросший, но с протоптанной тропинкой. Ворота были приоткрыты. Пахло сыростью и гнилью, а по земле тянулись полоски, будто кто-то волоком тащил мокрые тряпки.
— Ну да, идеально. Просто классика жанра, — пробормотал я. — Только фона из скрипки не хватает.
Я достал костяной нож. Он был холодным и, казалось, чуть пульсировал в руке. Странное ощущение, будто он знал, куда мы идём. И ждал. Я сделал шаг вперёд.
Дети не шевелились, просто смотрели. Я чувствовал, что они настроены не враждебно. Когда я приблизился к спуску, нож в руке снова дрогнул. Ветер с реки усилился. И тогда…
…ворота зашевелились. Нет, не ворота, а то, что было за ними.
Внутри, в темноте, что-то зашевелилось. Массивное, тягучее, как живая водоросль. Оно заскребло по полу, и я услышал шорох, не громкий, но такой, что по позвоночнику пробежала волна холода.
Я застыл. Нож в руке стал ледяным. Что бы там ни было — оно чувствовало, что я здесь.
Остановился у полуоткрытого прохода и почувствовал ветер с реки. Было непонятно, он пытался то ли толкнуть меня вперёд, то ли оттащить назад. Шум листвы, шелест по воде и невидимое дыхание темноты слились в единый фон. Я решительно шагнул внутрь.
Проход оказался не таким уж и глубоким — бетонный спуск, два пролёта лестницы, облупленные стены с ржавыми разводами и влажная сырость. Пахло болотом и чем-то ещё, острым и химическим. Как аммиак, намешанный с ананасовым освежителем.
На полу лежала старая резиновая кукла с выцветшими глазами. Один глаз провалился внутрь, второй смотрел на меня пустотой.
— Привет, — сказал я ей.
Она не ответила, что было, пожалуй, к лучшему.
Я прошёл дальше, в бетонный зал без окон, где стены были исписаны чем-то вроде символов. Не буквами, не рисунками, а полосками и кляксами, словно это трёхлетний ребёнок рисовал водорослями на грязном стекле. Где-то в углу монотонно, с удаляющимся гулким эхом, капала вода.
В центре лежало что-то похожее на кокон. Хотя нет. Это было похоже на огромный моток перепутанных водорослей, тряпья и волос. Массивный, чуть выше человеческого роста. Из него к стенам тянулись нити, будто искали, за что ещё им зацепиться.
И этот моток дышал.
Я сделал шаг ближе и нож в кармане снова потяжелел. Внутри у меня всё сжалось.
— Она заснула, — прошептал голос Шелеста у меня в голове. — Но это ненадолго.
— Кто? — спросил я, хотя и так знал ответ.
— Кикимора. Тебе о ней говорили. Ты пробудил в ней интерес. Она знала, что ты придёшь. Твой запах... слишком неправильный и чуждый для этого места.
Я медленно обошёл зал, стараясь не задеть ни одной из нитей, тянувшихся от кокона. Они слегка пульсировали, как вены. Где-то за спиной послышался хлопок — то ли упала капля воды, то ли треснула сухая доска. Я не обернулся.
На полу валялись вещи — детские ботинки, кукольная ручка, обломок погремушки. Всё старое, выцветшее и влажное. Всё в непонятных пятнах и разводах.
В очередной раз взглянул на кокон. Он шевельнулся. Слегка, может на сантиметр, но я заметил движение. Я замер, как зверёк на дороге перед машиной.