— Пора уходить, — сказал Шелест. — Ты не сможешь победить её здесь и сейчас. Это её место, её гнездо. Здесь лежат её яйца. Здесь ей тепло. Здесь её правила.
— Но как же... — прошептал я.
— Что делать, ты решишь потом. Но не сейчас. Сейчас — останься живым.
И в это мгновение из кокона вырвался звук.
Он был негромким и чем-то напоминал первый вздох новорождённого. Я не мог объяснить, как слышал это — может, не ушами, а кожей. Мурашки пробежались до самой спины, и сердце ударило в рёбра.
Я сделал шаг назад. Ещё один. И ещё.
Где-то за мной хрустнуло. Я обернулся. Там стоял ребёнок с водорослями вместо рук. Один из тех, кто водил хоровод. Он не нападал, просто стоял. Маска из ила, глаза-провалы, и в них отражался я — бледный, с ножом странной формы в руке, на фоне поднимающегося монстра.
Он поднял руку и приложил палец к месту, где должен быть рот.
Тсссс.
Я понял, что мне предлагают уйти. Пока ещё можно.
Глава 15. Старуха
Я уже почти дошёл до машины, когда справа, на границе поля зрения что-то мелькнуло. Не то лист упал с дерева, не то птица пролетела. Остановился, обернулся — никого. Хотел уже плюнуть и уехать, но что-то не давало мне этого сделать. Не знаю, что это могло быть, наверное просто интуиция.
Я медленно двинулся в сторону, туда, где бетонный парапет уходил прямо в воду. Там, чуть ниже, на плите, немного выступающей над водой, сидела старуха. Никаких «бабушка или бабуленька», а именно классическая старуха, из самых недобрых сказок. Вся в каких-то лохмотьях, со спутанными волосами. Услышав моё приближение, она слегка повернула голову. Возможно мне показалось, но вместо одного глаза у неё была белёсая пелена. Вторым она щурилась на воду. Старушечьи губы шевелились, будто она разговаривала. С кем — неясно. Никого рядом не было.
Я приостановился.
— А вот и он, — раздался вдруг скрипучий, как пенопласт по стеклу, голос. — Пахнет человеческим духом...
Она поводила носом в воздухе, как собака.
— А нет! Не совсем человеческим. Гораздо вкуснее... шаманским! — Она резко повернулась ко мне. — Иди-ка сюда, добрый молодец, да полезай на лопату!
Я фыркнул.
— На какую ещё лопату, старая? У тебя и совочка-то с собой похоже, нет. Да и печи, куда ты меня совать собралась, вокруг не видно.
Она раскатисто засмеялась. Смех её оказался неожиданно живым и заразительным.
— Да шучу я, добрый молодец. Ты же добрый, а? —Она неожиданно для меня прикрыла рукой один глаз, тот, что был живой, и посмотрела белёсым. — Ну точно, — сказала, моргнув этим страшным слепым глазом. — Добрый.
— А ты кто будешь? — осторожно спросил я.
— Кто, кто... Сторож я. Что вижу — не всегда понимаю. Что не вижу — тем более. Но ты мне нравишься. Идёт от тебя ветер перемен... или запах старой вонючей ряски. Смотря откуда ветер дует.
— А звать-то тебя как, бабуленька? — я решил отнестись с почтением к её сединам.
— А не надо меня звать, милый. — Хитро улыбнулась она. — А то если приду, прогнать уже не сможешь. Я ведь всегда возвращаюсь. Как герпес.
Она похихикала над своей шуткой и ткнула кривым пальцем в воду.
— Видишь? Там течёт память. Кто умеет смотреть — тому будет видно. А кто нет, что ж, тому трясина. Ты из первых. Наверное.
— Вообще это Яуза, бабуль, а не память. Ты тут каждого встречного забалтываешь или только меня?
— Только тех, кто сразу не сбегает, — хмыкнула она.
Я хотел присесть чуть поодаль от неё, слева. Но передумал и остался на ногах.
— И что же ты тут сторожишь?
Она помолчала. Потом сказала:
— Кикиморин след. Он остыл, но ещё не совсем. Её здесь ждали. И, может, ждут до сих пор.
Я смотрел на неё, и в голове мелькнула мысль, что старуха — не такая уж и сумасшедшая. По моим меркам, конечно. От неё шёл затейливый запах водяной гнили и трав, смешанных с дымом.
Она замолчала, однако губы её продолжали шевелиться.
— Я, наверное, пойду, — сказал я, когда пауза в разговоре затянулась.
— Не спеши. Поспешишь — Кикимору насмешишь. А ей и так не скучно живётся. Садись ближе. Я тебе кое-что расскажу. Сказку. Или не сказку. Потом сам решишь, какие смыслы в ней найдёшь.
Она зашевелила руками, словно собиралась ткать воздух или дирижировать оркестром лягушек.
— Про Кикимору. Про волосы в гребне, про плетень да люк...