— Ну? — спросил я негромко в пространство. — Сейчас бы ты пригодился.
Долгая тишина. Потом — шорох. Вот и он... Шелест.
В этот раз он удивил тем, что не начинал никаких диалогов. В голове моей раздались чёткие строки. Появилось ощущение, что сам я когда-то их знал, но забыл.
Где лёд не тронут дуновеньем,
Где отражения — как тень,
Там позови её моленьем,
Но помни: ночь сменяет день.
Я не спрашивал, что он имеет в виду. Почему-то сейчас это было понятно без комментариев. Молча встал и провёл старым костяным ножом по ладони. Разжал пальцы, посмотрел на выступившую кровь. Вытянул руку вперёд и дал
каплям упасть в воду. Вода в месте контакта вскипела и расползлась чернильным пятном.
Следующим стал артефакт из логова Кикиморы. Не раздумывая, бросил его в центр этого пятна. Он ушёл под воду без всплеска, даже не упал, а скользнул вглубь.
Прошла секунда. Две. Пять.
Воздух сгустился. Я поднял взгляд и увидел, как вода чуть дальше начала вертикально изгибаться. Было впечатление, что кто-то за неё тянул снизу.
Над ней не было ничего. Под ней появилась тень. Человеческая. Она была длинной, слишком длинной, чтобы оказаться обычным человеком. Руки больше напоминали два рукава воды. Лица пока не было видно. Я поудобнее перехватил нож. Сжал так, что хрустнули пальцы. И прошептал:
— Я пришёл.
Из воды начал поднимался силуэт. Вначале показались волосы. Длинные, спутанные, как пряди бурых водорослей, свисающих с бревна. Потом бледный гладкий лоб. Щёки. Лицо, напоминающее отражение в мокром зеркале, по которому провели рукой и теперь видны только контуры. Без глаз. Без рта. Только неровная гладь.
Я молча стоял на берегу и ждал. Вокруг дрожала вода, тени на камнях застыли. Воздух уплотнился и стал желеобразным. Она поднималась не спеша. Не шла, а медленно вытекала, как капля крови из вены. Всё в ней было плавным, тяжёлым, женственным.... и в тоже время жутким.
Когда она ступила на берег, её ноги не касались земли. Между ними был слой воды. А потом она заговорила. Голос был не громкий, но звенел внутри черепа. И в нём было всё: и упрёк, и тоска, и муки тех, кто умирал по её желанию.
— Я ждала тебя, шаман.
Я попробовал кончик ножа пальцем левой руки и спросил:
— Надеялась, что я приду по первому зову?
Она чуть склонила голову и волосы её колыхнулись.
— Ты пришёл, значит знал, что вода не зовёт дважды.
— Считай, что мне просто стало интересно на тебя посмотреть. — ответил я.
— Не обманывай самого себя шаман. Ты пришёл на зов.
Она провела пальцами по воздуху, и в нём тут же проявились детские ладошки, похожие на отпечатки на запотевшем стекле.
— Девочка и её память. Я вплела их в свой поток. Сделала каплями своей реки.
— Она не капля. Она человек. И она не твоя.
Лоскотуха сделала шаг ближе. Вода за ней оставляла зеркальные следы, в каждом из которых виднелось моё отражение.
— Все вы так говорите. Пока не услышите, как вас призывают.
— Ладно, зачем я тебе?
— Ты помнишь имена. У тебя внутри — грязный песок и крупная соль. И голоса тех, кто жил до тебя.
Она указала пальцем на мой лоб, а потом на левую ладонь. Туда, где была метка.
— Ты можешь попробовать закрыть дверь. Или открыть. Но если увидишь, что там, сам уйдёшь навсегда.
— Я не оставлю тебя в Яви. Если нужно, уйдём в Навь оба, — ответил я.
Она замерла. Вся гладь её бледной кожи чуть дрогнула, и на ней будто проступила улыбка, похожая на отражение.
— А если я скажу что твой отец теперь у меня?
Я не ответил. Она шагнула ближе.
— Он шёл ко мне. И почти дошёл. Но передумал и остановился. Его душа застряла там, откуда самому не выбраться. Там же будет и твоя в скором времени.
— Ты, как обычно лжёшь, Лоскотуха.
— Я вода. Я не лгу. Я показываю.
Она вытянула руку и на её ладони, как в капле, зашевелилось до боли знакомое усталое лицо с морщинками в уголках глаз. Я узнал его черты.
— Давай меняться? — прошептала она. — Девочку на отца.
— Нет.
— Тогда отдай свою метку.
— Нет.
— Дай мне хоть что-то своё, самую маленькую капельку...
— Ничего ты не получишь.
Она рассмеялась глухим смехом.
— Ну что ж. Не хочешь отдать немного? Тогда я заберу тебя целиком.
В этот момент вода за её спиной вскипела. Из неё начали выходить другие фигуры: сначала неясные, словно отражения, постепенно становясь чётче и
увеличиваясь в размерах.
Она возвышалась передо мной в полный рост. Вся состоящая из водной плёнки, с мимикой живого человека. В её руке всё ещё отображалось мужское лицо. Отец или кто-то похожий на него, смотрел на меня оттуда, как из аквариума.
В моей душе дёрнулась невидимая струна. Эта та самая штука, которую Шелест однажды назвал «чувство истинного». Эмпатия. И я всё понял.