мию к нему. Румие было неудобно сидеть и страшно смотреть на землю, но вскоре она поняла, почему ее подняли так высоко. Впереди стада шел огромный черный бык с большими рогами и кольцом в носу. Он раздувал ноздри, в его красные глаза было страшно смотреть. Румия прижалась к ата. Тот положил тяжелую ладонь на ее пальцы, и стало спокойнее.
Стадо, до этого бывшее одним целым, повернуло к реке и распалось. Быки побежали вперед. Достигнув воды, потягивали ее степенно, отмахиваясь хвостами от приставучих мух. Рядом жадно и торопливо, будто боясь, что их вот-вот огреют плеткой, пили крупные коровы, пыряя в бока тощих и слабых. Телята носились по воде, подбрасывая задние ноги, точно река придала им сил.
Выждав, всадники погнали стадо к огражденному загону. Один из них подъехал, спрыгнул с коня, обнялся с папой. Это был его младший брат Ерсаин. Тем же жестом, что и ата, Ерсаин взъерошил Румие волосы, и они пошли к юрте.
Жена Ерсаина, Салтанат, вынесла кувшин с тонким носиком, он умылся. Вокруг юрты бегала лиса, привязанная цепью к длинной проволоке. Днем Румия ее не заметила.
— От мышей и змей охраняет, — пояснил папа.
Румия испуганно прошептала:
— Здесь змеи?
— Да не, сюда не залезут. Аташку все боятся, даже они, — рассмеялся папа.
В большом казане кипела сорпа [32]. Салтанат бросала туда тонкие пластинки раскатанного теста — готовился бешбармак [33].
Неподалеку стоял верблюд. Румия наконец смогла рассмотреть его внимательнее — передние ноги были связаны. Он жевал колючку и равнодушно глядел вдаль.
— А зачем ему ноги связали? — спросила Румия папу.
— Чтобы не убежал.
После бешбармака и долгого чаепития в юрте Ерсаина под свет керосиновой лампы, закоптившейся так, что огонек едва пробивался сквозь темное стекло, мужчины сели играть в карты. Они громко, но беззлобно спорили, смеялись над шутками папы.
Румие стало скучно. Салтанат мыла посуду в тазу. У них с Ерсаином было пятеро сыновей, похожих друг на друга, как пять бауырсаков разного размера: крепкие, загорелые, с круглыми бритыми головами. Румия выучила их имена: Аязбек [34] — родился в мороз, Боранбек [35] — в метель, Курманбек [36] — появился на свет в праздник Курбан-байрам, Коянбек [37] — когда он выходил наружу, в юрту забежал заяц. Правда, было сложно запомнить, кто из них кто. Только Алтынбек [38] отличался светлыми, будто выгоревшими на солнце бровями и таким же ежиком волос, золотистых, как у его матери. Мальчишки поначалу глазели на Румию, как на диковинного зверька, а теперь носились вокруг взрослых, то и дело наталкиваясь на них и получая оплеухи.
Папа стал играть с самым младшим, лет четырех, и спросил Ерсаина:
— Когда вы успели? Каждый год, что ли, рожаете?
— Не каждый, зато все пацаны, — важно сказал Ерсаин. — Брака не выдаю.
Папа нахмурился и ссадил с себя мальчишку, норовившего вскарабкаться ему на шею.
Румия захотела в туалет и вышла на улицу, взяв с собой Гюлярэн. Ночь была черной и тихой, и она снова подумала, что тут не как в их поселке, где светили фонари, а летом с улицы часто раздавался рев мотоциклов и звук гитары. Шагнув вперед, Румия натолкнулась на что-то большое и мягкое. Эта огромная масса, зашевелившись, начала подниматься. Румия вскрикнула и упала. Перед ней вырос силуэт верблюда. Она прижала куклу к себе. Казалось, гигант занесет над ними ногу и раздавит. Верблюд издал звук, похожий на фырканье, Румия закричала. Выскочили мальчишки, за ними — взрослые.
— Тихо, тихо, — папа взял ее на руки и коснулся губами уха. — Испугалась?
— Бисмилла [39], бисмилла, — зашептала с другой стороны Салтанат и поплевала на землю, что-то приговаривая.
На ночь она заткнула всем детям уши ватой, чтобы не заползли двухвостки, снующие под кошмой. Румия боялась, что ее искусают, но под смешки мальчишек быстро заснула.
Утром ее разбудил Алтынбек.
— Жүр! [40] — позвал он.
Румия надела трико под одеялом, футболка была на ней. Когда они вышли, у юрты стояли остальные четверо братьев, все босиком.
— Кеттiк! [41] — сказал самый старший, и все побежали за ним.
Румия помедлила, но надела сандалии и панамку, решив идти с ними: играть все равно больше не с кем.
Они пробежали кусты, перепрыгнули мелкий ручей и у отдельно стоящей юрты увидели нары, сверху которых деревянные палки образовывали прямоугольный навес из натянутой ткани. Средний запрыгнул на спину старшего и стал тянуться вверх, пошарил руками, достал что-то, отряхнул.
— Бол, тез! [42] — крикнул старший.
Средний мальчик спрыгнул на землю и разжал кулак. В руке лежали два коричневых кругляшка курта.
— Мә! [43] — он протянул их Румие.
Румия взяла один. Вчера она пробовала такой во время чая, и курт ей очень понравился: сладкий, а не как у них дома, белый и кислый.
Второй курт старший разгрыз на куски, достал изо рта и поделил между всеми. Румия поморщилась.
Он быстро заговорил по-казахски, а другие мальчишки показывали ей что-то жестами. Румия не поняла, чего от нее хотят. Средний заскочил старшему на спину и спрыгнул назад. Видно, настал ее черед доставать лакомство. Румия подошла к мальчику, обхватила его за шею, и руки других мальчишек подняли ее на загорелые плечи. Она была выше и легче, поэтому ей удалось заглянуть на крышу. Курта здесь лежало много, но его облепила копошащаяся масса из жучков и муравьев.
— Фу-у! — Румия замотала головой. — Я не буду его брать!
— Ал! [44] — закричал старший, и она, зажмурившись, скинула с крыши несколько шариков, а затем спрыгнула.
Пока мальчишки собирали их с песка, Румия пошла к ручью. Из юрты выскочила старуха и начала кричать. Мальчишки догнали Румию, хохоча и передразнивая друг друга. Вода в ручье была удивительно холодной в такую жару. Румия вымыла руки и попила из ладони. Алтынбек снял футболку, намочил ее в ручье и сразу надел, вскрикивая от восторга. Остальные повторили за ним. Румия намочила волосы, шею, руки до плеч и позавидовала, что не может, как мальчишки, снять футболку и надеть ее мокрой.
По дороге домой им встретились девочки. Завидев Румию, они закричали, показывая на нее пальцами:
— Орыс! [45] Орыс!
Старший что-то резко сказал, и одна, самая визгливая, показала ему язык. Он погнался за ней. Девочка убегала, а другие кричали:
— Бақа, бақа, бақ-бақ, басың неге жалпақ? [46]
Мальчишка отстал и показал кулак.
— Темір қалпақ киген соң, басым содан жалпақ! [47] — засмеялись девочки. Только одна, высокая и красивая, с угольно-черными, словно крашеными волосами и в пестром платье, стояла поодаль и по-доброму улыбалась.
Когда Румия вернулась в юрту, внутри над чем-то смеялись женщины. Салтанат, раскрасневшись, хохотала громче всех. Увидев Румию, она откашлялась и пригласила ее присесть.
— А где мой папа? — спросила Румия.
— Ол еркектермен кеттi [48], — махнула рукой Салтанат.
Мальчишки принялись уплетать бауырсаки, но Салтанат прикрикнула на них:
— Барыңдар! [49]
Те похватали еду и высыпали на улицу.
Шустрая смуглая женщина ловко размешала засаленные карты и раздала по шесть штук каждой, кто сел играть. Через какое-то время старая аже, которая нянчила папу Румии маленьким, послюнявила пальцы и, высунув кончик языка, внимательно рассмотрела свой расклад. Высоко замахнувшись, она бросила карту:
— Пики король!
— Ой-ей, — зашумели женщины, кто с радостью, кто с досадой.
— А мы чай будем пить! — сказала Румие Салтанат и подмигнула, вытащив из кармана шоколадную конфету «Грильяж».
Когда мужчины вернулись, уже темнело. Папа сел рядом с Румией на кошму у юрты. Он курил в сторону и был в хорошем настроении: в такие моменты он прикрывал глаза, точно хотел уснуть.
— А почему только Ерсаин с Салтанат здесь говорят по-русски? — спросила Румия.
— Как почему? Потому, что все казахи. Как и мы. Но без русского языка жить сейчас можно только в ауле. Поэтому я тебя сюда и привез. Хоть увидишь, как тут живут, и научишься говорить на своем языке.
Папа притушил сигарету о камень.
— А как ты выучил русский?
— Сначала в школе немного. А когда мне было двенадцать лет, аташка отвез нас с Ерсаином в Актобе, в интернат. Учитель меня хвалил: способный, мол, к математике. Я ведь даже немецкий выучил!
— Немецкий?
— А то! Sprechen Sie Deutsch? [50]
Румия засмеялась, и папа начал ее щекотать.
— Ну пап! — она, хохоча, вырвалась. — А что потом?
— Потом… — Папа посадил ее к себе на колени и поцеловал в висок. — Я поступил в кооперативный техникум. А Ерсаин, шалопай, не учился как следует. После восьмого класса вернулся в аул.
— А Салтанат откуда взялась?
— Ерсаин ее своровал, когда она из райцентра приехала на свадьбу к подружке.
— Как своровал?
— Ну, не насильно, конечно. Договорились как-то.
— А вы с мамой как поженились? — спросила Румия, водя пальцем по папиным небритым щекам, широким бровям, крупному носу.
— Она в пединституте училась, — папин голос потеплел. — Тоненькая, красивая, глаза в пол-лица! Я увидел ее на танцах в парке. Подошел, познакомился. У меня были брюки клеш, по тогдашней моде. Мы вечно с шанхайскими дрались. Это район такой, там самые хулиганы жили. Свадьбу студенческую сделали, позвали друзей на речку, абика еще возмущалась: все не по правилам!
— А твоя мама?
— Она умерла, когда мне было десять лет.
— Как ее звали?
— Нургайша.
Папа замолчал, и они долго смотрели на тонущее в розовой дали солнце.
— Ты по ней сильно скучал?
— Я и сейчас скучаю, — папин голос дрогнул.
Он приподнял Румию, посадил рядом, встал и закурил снова.
— Знаешь, как мама пела! Так красиво! Как бы она радовалась тебе! Все было бы по-другому!