тяной миски, холодную и чуть пригорелую. Обычно абика за это ругала и заставляла перекладывать кашу в тарелку. Но сегодня сама протянула миску.
Все утро она посматривала в окно и вздыхала. Потом сказала:
— Больше учить тебя уму-разуму некому!
Долго рылась в сундуке и вытащила новые, еще жесткие, накрахмаленные носовые платочки.
— На, пригодится.
И погладила ее по руке.
Ласку абика проявляла нечасто, и Румие захотелось ее обнять, но та приняла строгий вид:
— Где Мадина́ опять? Иди посмотри.
Румия вышла во двор, прошла по выложенной щебнем кривой дорожке мимо грядок с морковкой и раскудрявленным чесноком, старой печки, обмазанной глиной, и будки Жолбары́са. Тот выскочил и стал прыгать, натягивая цепь. Румия присела.
— Жолба-арсик! Я уезжаю. Не грусти, хорошо?
Он поставил лапы ей на плечи, облизнул нос.
За сараем раздалось покашливание.
— Вы здесь? Абика ждет.
Румия обошла сарай и увидела Мадину. Та машинально спрятала руку за спину.
— Да успеем, чего торопиться! Вечно за час всех построит. И сколько раз тебе говорить: обращайся ко мне на «ты»! Посторожи от абики.
Она поднесла сигарету к губам. Румия встала так, чтобы видеть дорожку. Жолбарыс рвался с цепи и скулил.
Мадина затянулась, выпустила в воздух колечко дыма.
— А папка так и не пришел проводить?
Румия мотнула головой.
Докурив, Мадина запрятала бычок в трещине стены.
— Ладно, пошли!
У будки Румия снова погладила Жолбарыса. Абика стояла на крыльце:
— Где ходите?
— Мам, ну не наводи кипиш!
Абика с подозрением принюхалась.
— Мадина́, теперь ты за нее отвечаешь!
— Мам, ну сколько говорить, не Мадина́, а Мади́на, так звучит современнее! Не беспокойся, присмотрю.
В доме сели на расстеленные на полу корпешки [4]. Абика стала негромко и быстро читать молитву. Из потока непонятных слов Румия вылавливала знакомое с детства «Сирота мустахим [5], сирота мустахим, бисмилла». Почему в молитвах всегда говорят про сирот? Надо потом спросить. В конце абика перешла на казахский, назвала имена предков и пожелала доброго пути — ақ жол.
За забором ждала облезлая машина соседа дяди Бéрика. Румия села назад, рядом с его дочерью-студенткой. Со всех сторон их обложили сумками. Дядя Берик завел машину. Абика что-то сказала Мадине, та нетерпеливо отмахнулась.
Тут Румия увидела папу. Он торопливо шел, прихрамывая на правую ногу. Румия попыталась выйти, но помешали сумки. Папа через окно поздоровался за руку с дядей Бериком, открыл заднюю дверцу и заглянул внутрь. От него несло перегаром. Задержав дыхание, Румия чмокнула его в колючую щеку и улыбнулась.
Мадина стала усаживаться на переднее сиденье.
— Салют, Мадин! — сказал папа.
Она не ответила.
— Ой, забыл, — папа полез в карман поношенного пиджака, достал две смятые купюры, отдал Румие.
Потом притянул к себе и поцеловал в лоб. Ей захотелось плакать, но она опять улыбнулась.
— Пап, ты ко мне приедешь?
— Конечно, Румчик!
Он потрепал ее по волосам и отошел. Следом в салон просунулась абика. Она что-то шептала — Румия не расслышала, только видела, что глаза у нее влажные.
— Долгие проводы — лишние слезы, — сказала Мадина. — Всё, всё, не на войну едем. Мам, давай!
Дверь закрылась. Машина чихнула, запыхтела и поехала.
В дороге Румию мутило: так было всегда, когда она нервничала. Пару раз пришлось останавливаться. Она присаживалась на край дороги, мыла ладони и лицо водой из пластиковой бутылки. Через три часа прошли пограничные проверки: одну с казахстанской стороны, вторую — с российской. Румия заполнила миграционный листок на улице возле будки, неудобно скорчившись и положив его на рюкзак: вписала свои данные, подчеркнула цель въезда — «учеба». Люди в форме проверили автомобиль и сумки, поставили штампы на документы и впустили их в Россию.
На трассе дядя Берик пристроился за КАМАЗом:
— Скоро ГАИ, увидят казахстанские номера — докопаются.
Пост проскочили без остановки.
К обеду въехали в Оренбург. В окнах мелькали серые пятиэтажки, промбазы, кричащие яркими цветами вывески «Трикотаж оптом», «Все для дома», «Свежая рыба».
Когда проезжали через Урал, Мадина обернулась:
— Здесь мост обычный, а в центре — роскошный. Это как раз недалеко от института! Студенты в Зауральную рощу бегают на физкультуру.
За рекой чаще стали встречаться новые девятиэтажки.
— Иномарок меньше, чем у нас, — заметил дядя Берик, когда встали на светофоре.
Мадина хмыкнула:
— Зато культурно водят!
Включился зеленый свет, и не успела машина тронуться, как сзади стали сигналить. Дядя Берик усмехнулся, дернулся и поехал.
Вскоре они остановились у серого здания с высокими колоннами.
— Драмтеатр! — с гордостью сказала Мадина. — Я тебя потом туда свожу.
— Дальше сами. По Советской ездить нельзя, — объявил дядя Берик.
— Это как же мы сумки потащим? — возмутилась Мадина, но тут же сделала голос мягче. — Берик, поможешь?
Дядя Берик, кряхтя, вытащил две тяжелые сумки и пошел вперед. Румия схватила рюкзак, Мадина перекинула маленькую сумочку через плечо. Миновав квартал, они перешли по пустой дороге к высокому желтому зданию педагогического университета.
Дядя Берик поставил сумки.
— Давайте! Удачи, Румия!
— Спасибо! — сказала она, отряхивая штаны.
Он сплюнул на асфальт и вразвалочку пошел к машине.
Мадина поморщилась:
— Хорошо, что никто из знакомых не увидел меня с этим колхозником! Мда-а, — она посмотрела на потрепанные сумки и перевела взгляд на туфли Румии. — Надо было, конечно, сначала тебя переодеть и завезти вещи домой, но так полдня потеряем. Ладно, жди здесь, пойду узнаю, что там да как.
Румия села на здоровенную сумку, набитую книжками и продуктами. Высокие деревянные двери университета то и дело хлопали, выпуская студентов. Интереснее всего было смотреть на девушек — как на подбор высоких и стройных, в летящих юбках-брюках, обтягивающих джинсах, коротеньких юбочках. Румия в своем спортивном костюме и туфлях почувствовала себя как скотник дядя Салимжан, забредший однажды в валенках и малахае на Новый год в сельский клуб. Ноги ее затекли, спина взмокла, но снять олимпийку было еще хуже: футболка под ней была с нарисованными утятами; сколько ни пыталась ее выбросить, абика не разрешила.
Наконец вышла Мадина.
— Ну, теперь ты практически абитуриентка! Завтра начнут заявления принимать. Поговорила с одним человеком, возьмут без проблем, — сказала она. — На иняз не получится, туда конкурс большой: победители олимпиад, выпускники спецшкол, блатные… А вот на химбио пока недобор. Но экзамены нужно сдать минимум на четыре: все же своих они будут брать в первую очередь, казахстанских — потом.
Она обмахнулась рекламной листовкой. Химия не была любимым предметом Румии, биология нравилась больше.
— Чего задумалась? — спросила Мадина. — Не бойся, мы тоже не лыком шиты! Ты же у нас умненькая, медалисткой стала бы, если б не Галина Мухтаровна! Ладно, поехали.
Мадина огляделась по сторонам, поправила блузку и подошла к невзрачного вида мужчине в очках:
— Добрый день, молодой человек! Не поможете донести вещи до остановки?
Мужчина удивленно потер переносицу и быстро заморгал. Пока он не опомнился, Мадина вручила ему сумки. Он нес, она тараторила рядом:
— А говорят, люди тут равнодушные! Я вот сразу вижу, кто так себе, а у кого добрая душа! Вы, случайно, не преподавателем работаете?
Их спутник молча потел и иногда тяжко вздыхал. Когда он затащил багаж в автобус, Мадина кокетливо вытерла ему лоб платком и что-то шепнула. Мужчина вышел, помахал с улицы, она послала воздушный поцелуй и звонко рассмеялась:
— Мечтай, мечтай, дорогой!
Ее изящная квартира так же странно смотрелась в обшарпанной пятиэтажке, как сама Мадина в ауле, когда, приподняв подол и выбирая, куда поставить ногу, шла в уличный туалет через скотный двор, где на каждом шагу попадались кучки куриного помета.
Румию она заселила в комнату своей дочери Жанель, уехавшей учиться в Питер. Здесь стояли застеленная ярко-розовым пушистым покрывалом кровать, письменный стол-книжка и старый комод с железными ручками. Окно выходило в пустынный двор, где бродил мальчик, время от времени бросая мяч в баскетбольную корзину.
В первый день ели то, что привезли от абики: беляши, айран, огурцы с помидорами. Во второй приготовили борщ. Румия помогла нарезать капусту и зелень.
— Нам это на неделю! В городе горячее варят только по выходным, в остальные дни некогда, — Мадина попробовала бульон и добавила соли. — И вообще, за фигурой надо следить! Ты-то у нас худенькая, а в моем возрасте, — она втянула живот, — полнеют даже от воздуха.
Румия оглядела стройную фигуру тети, пытаясь увидеть хоть один изъян. Ей хотелось быть такой же красивой и так же легко заговаривать с любым прохожим. Во время прогулок она смотрела в окна зданий и пыталась вышагивать, гордо неся свое тело, как Мадина, которая без конца поучала:
«Румия, не шаркай ногами!»
«Не прыгай через канаву, обойди по дорожке».
«Не "кушать", а "есть"!»
«Боже, Руми, ну что за привычка показывать пальцем, ты не в ауле!»
За следующую неделю она сшила Румие плиссированную юбку до колен и голубую блузку. Отвела в парикмахерскую, чтобы сделать короткую модную стрижку. Румие с новой прической было не очень комфортно, но Мадина знала лучше. Интересно, что сказала бы Айка?
Подруга Айка решила учиться в Актобе на повара.
— Колледж! — узнав об этом, усмехнулась Мадина. — ПТУ есть ПТУ. Придумали же! Раньше мы вообще говорили «каблуха» [6].
При этом ей нравилось, что пед