ржит, пока телок брыкается. Правда, кеды не снимал, как и Румия сандалии.
— Здесь рождаются с подошвами толще, чем у нашей обуви! — смеялся он.
Аслан любил подшучивать над Кызгалдак. Однажды рассказал, как сделать белую, как у Румии, кожу: надо намазать қаймақ [66] и лежать целый день в тени. Кызгалдак мазалась три дня, но потом рассердилась и сказала, что и так красивая, а Румия похожа на пятнистую бледную рыбу.
Иногда в поселок заезжала автолавка — грузовая машина, с которой торговали одеждой, игрушками и домашней утварью. Аулчане сбегались к ней и выстраивались в очередь. Папа говорил, что здешние чабаны иногда получают премии по тысяче рублей. Румия, глядя на мужчин в истрепанной одежде и их чумазых детей, была уверена, что он, как обычно, шутит.
Теперь они почти не смотрели на небо и не разговаривали вечерами: папа чаще играл в карты и пил водку с другими мужиками. Иногда приезжали городские и обыгрывали местных, увозя с собой много денег. Папа ругался: «Шулеры! Опять накололи!» — и просил ничего не говорить маме.
В последние недели стало скучно. Аслан уехал, Кызгалдак загрустила и перестала приходить. Зато Салтанат теперь чаще разговаривала с Румией, научила ее раскатывать тесто на бауырсаки и ласково называла Ерке қыз. Салтанат ходила все медленнее, часто садилась и поглаживала живот, выпирающий под халатом.
Однажды утром в пятницу она испекла лепешки шелпе́к и позвала Румию. Пока Салтанат наливала чай, лицо ее было задумчивым. Румия усадила рядом Гюлярэн.
— Подари мне куклу! — попросила вдруг Салтанат, подавая пиалу.
— Зачем вам? — удивилась Румия, отставила кесе и взяла Гюлярэн в руки.
— Я загадала: если подаришь, у меня родится дочка.
Румия поперхнулась. Салтанат похлопала ее по спине и грустно сказала:
— Так и знала, что не дашь.
Они долго сидели молча.
— Давайте лучше я нарисую вам девочку, — наконец произнесла Румия.
— Хорошо! — обрадовалась Салтанат. — Ты красиво рисуешь.
— А вы научите меня песне?
— Какой? — на этот раз удивилась Салтанат.
— Не знаю, казахской. Как папина мама пела.
— Ну… ладно.
— Только никому не говорите, это будет наш секрет! — Румия протянула палец, и Салтанат дотронулась до него в знак согласия.
Через две недели папин отпуск подошел к концу. Накануне отъезда вечером все собрались в юрте дедушки. Поели бешбармак, выпили наваристую сорпу с сузбе́ [67] и черным перцем.
Румия встала и, смущаясь, сказала:
— А у нас сюрприз!
— Какой же? — папа привстал с подушки.
Румия подошла к сидящей Салтанат, взяла ее за руку, и они запели песню о красавице Камажай, по которой тоскует влюбленный в нее жигит. Румия сначала смотрела под ноги, затем потихоньку перевела взгляд на папу — он слушал с серьезным видом, — потом на ата — тот улыбался, трогая редкую бородку, — и Ерсаина, восхищенно смотревшего на жену. Мальчишки пораскрывали рты, а Кызгалдак, пришедшая проститься, тихонько подпевала, покачиваясь в такт. Песню подхватили женщины, и даже ата начал шевелить губами. Только папа так и сидел неподвижно. Румия закрыла глаза и представила, как кружится по юрте, поднимается к шаныраку [68], а в конце взлетает в чистое голубое небо. Когда песня закончилась, она вернулась в оглушающую тишину. Через несколько секунд все захлопали.
— Кел, айналайын [69], — подозвал ее ата и поцеловал в лоб.
Люди оживились, гладили ее по голове, хвалили: «Жарайсың [70]», целовали, вытаскивали из карманов припрятанные карамельки или монеты. Румия подошла к папе. Он крепко обнял ее, но так ничего и не смог сказать.
Уезжали рано утром. Проводить вышли все. Ата протянул Румие сто рублей:
— На, мороженое купишь.
— Это много! — сказала она и оглянулась на папу.
— Бери, у аташки денег целый сундук, — засмеялся тот.
Старенькая аже принесла мешочек из ткани, наполненный куртом. Девочки обнялись с Румией, мальчишки вдруг застеснялись и опустили глаза.
— Эх, еще бы чуть-чуть побыла — и қазақша судай [71] говорила б, — улыбнулся Ерсаин.
Салтанат поехала в город с ними, чтобы показать пятилетнего Коянбека докторам: он сильно хромал. Она теперь везде таскала с собой сложенный вчетверо рисунок девочки, иногда доставала его из кармана и гладила.
Ехали снова на КАМАЗе, набившись в кабину, потом в душном плацкарте. С вокзала пришли в семь утра на остановку и долго ждали автобус. Румия, снова услышав русскую речь, заволновалась. Казалось, она забыла, как правильно говорить, — но ей хотелось запомнить и казахские слова, которые успела выучить.
Когда въехали в поселок, Румия спрыгнула с места, помогла Салтанат с сумкой и взяла за руку Коянбека. Тот крутил головой по сторонам, когда они шли по центральной улице, мимо ярко-желтого магазина, и удивлялся:
— Мә-ә-саған! [72]
Показалась крыша их дома. Румия еле сдержалась, чтобы не побежать первой.
Мама развешивала белье во дворе спиной к ним. Папа приставил палец к губам, тихонько открыл калитку и стал подкрадываться. Мама, что-то почувствовав, обернулась. Румия бросилась к ней. Папа сжал обеих в объятьях. Мама расцеловала Румию в щеки:
— Как выросла, доченька! А загорела!
Румия от избытка чувств не знала, что и сказать. Мама высвободилась, чтобы поздороваться с Салтанат, и посмотрела на запылившиеся ноги Коянбека:
— Господи, какие черные! — сказала она своим привычным голосом. — Давайте в душ!
Душ стоял во дворе, в дощатой кабине, прикрытой клеенчатой занавеской. Румия пошла первой. Скинула одежду, сандалии, встала на плоские теплые камни и повернула кран. Из бака сверху полилась горячая вода. Наконец-то можно было помыть голову шампунем — в ауле обходились хозяйственным мылом, от него волосы делались жесткими и плохо расчесывались. Мама принесла полотенце и чистое платье, сама вытерла Румию, одела и снова расцеловала в щеки.
— Ну, как там в ауле?
— Хорошо, — сказала Румия и попробовала на вкус это слово. Кажется, она произнесла его так же, как раньше.
Дома ждала абика. Она суетилась, без конца говорила про пирог с капустой, который не успела сделать к их приезду, спрашивала про жайлау, а потом, наконец, села за накрытый по торжественному случаю в зале [73] стол и погладила Румию по руке.
— Абика, мен сені сағындым [74], — прижалась та к ней и тут же почувствовала себя неловко.
— Жаным, солнышко мое! Аул пошел тебе на пользу! — абика пододвинула яблоки на плоском блюдце. — Почистить тебе кожуру?
Салтанат стеснялась и все время пыталась встать, чтобы помочь.
— Да сама справлюсь! Напашешься в ауле, — мама мягко усадила ее, когда та попыталась поднять чайник. — Сиди уж со своим животом!
Стали есть борщ. Папа рассказывал про поездку:
— Там одна женщина из аула что учудила! Сидит в туалете, а проводница не посмотрела, закрыла на станции дверь. Эта кричит: «Көмектесіңіздер! Біреу мені өлтіргісі келеді! [75]» Ой и поднялся шум-гам!
У Румии от смеха болели щеки.
— Пап, а расскажи про баклажаны!
— Заехали мы с Ерсаином в райцентр, к начальнику станции. Аязбек со мной. А у них все как у нас: макароны по-флотски, салат из огурцов с помидорами, цивилизация, в общем. Аязбек увидал у них в огороде баклажаны и спрашивает:
—Мынау ет өсіп жатыр ма?! [76]
Все снова захохотали. У мамы блестели глаза, она подкладывала папе треугольные манты, а он продолжал:
— Сижу в Карауылкелды у начальника железной дороги, слышу, там какой-то франт по телефону говорит: «Ты не представляешь, Степаныч, в этом Учкудуке живут по московскому времени и играют в покер, а я постоянно остаюсь в дураках!»
Мама вытерла выступившие от смеха слезы.
— А почему по московскому, у нас же два часа разница, у них разве нет? — спросила она папу.
— Там станция — на железной дороге время всегда по Москве.
Когда абика пошла проверять пирог в духовке, папа сжал мамину руку:
— Я тоже соскучился!
Румия улыбнулась и выскользнула в кухню.
68. Деревянный обод с решетчатой крестовиной, фиксирует отверстие на верху юрты, предназначенное для освещения и вывода дыма; символ семейного благополучия и мира.
67. Подсоленный кисломолочный продукт.
66. Сметана.
75. Помогите! Убивают!
74. …я по тебе соскучилась!
73. Здесь: большая комната в доме или в квартире.
72. Вот это да!
71. …по-казахски хорошо…
70. Молодец.
69. Подойди, родная.
76. Это что, мясо растет?!
54. Змея!
55. Нет, ядовитая змея (гадюка)!
57. …посигналила.
56. …приехала.
65. Жаркое из свежего мяса и субпродуктов.
64. Айман, у тебя в заднице змея!
63. Так нельзя!
62. Три, два, один!
61. Пять, четыре…
60. Круто!
59. Избалованная девочка, любимица.
58. О-ой, разбаловались!