вого класса она стирает сама. Кипятит в большой кастрюле на газплите растянутые материны рейтузы. Берет здоровенную деревянную «прищепку», вытаскивает из кипятка белье, морщится, шмякает в таз на полу. Наливает холодную воду и дальше стирает руками.
Румия дружит с Айкой сколько себя помнит. Однажды они нашли выпавшего птенца под деревом. Возле него галдели сороки. Айка с Румией взяли его — в гнездо не положишь, высоко — и пошли во двор детсада, он в выходные пустой. Взрослые все равно не разрешат держать дома. Птенец был большой, но летать не умел и пищал. Девочки спрятали его в детский деревянный домик и побежали за едой, а когда вернулись, увидели только перья. Длинноногий Гошка засмеялся и сказал, что птенца съели кошки.
Румия заплакала, Айка обняла ее:
— Он бы все равно умер.
Она часто разговаривает как взрослая. Еще она потом предложила отравить Гошку, и они угостили его конфетой, в которую засунули кусочек мыла.
— Вот увидишь, у него будет понос, — пообещала Айка.
Гошка конфету выплюнул и обозвал их дурами.
Айка всегда хочет есть. До пяти лет сосала во сне руку. В прошлом году они с Румией так увлеклись, когда рисовали стенгазету, что их закрыли в школе. Румия хотела вылезти со второго этажа на козырек крыши и позвать на помощь, но Айка отговорила ее и попыталась открыть дверь столовой, чтобы найти что-то съестное. Потом они увидели в окно соседского Руса, постучали ему, и он позвал взрослых.
Летом Румия с Айкой искали коров в овраге, и Айка упала — покатилась по каменному склону вниз. До сих пор на ногах шрамы, как у Румии от ожога. Тогда Румия уговорила ее идти домой без коров. На ранки они прилепили листочки пыльного подорожника. Айкина мать Бизада апай стала кричать, почему нет коров, а когда Румия ушла, побила Айку шнуром от утюга. На следующий день Айка задрала футболку и показала Румие синяки на спине.
— Мамка больше всего злилась, что я не плакала, — сказала она, переворачивая бауырсак в шипящем масле.
Румия никогда не видела, чтобы Айка плакала. Она носом не шмыгнула, когда поранилась об острые камни. Лишь сжала губы, когда упала с велосипеда и вывихнула ногу. И смеется, вспоминая, как ее укусил тарантул и как у нее в носу застряла вишневая косточка.
— Может, у меня просто кожа толстая? — веселится она.
У Румии слезы всегда близко. Когда у Айки текла кровь по ноге, у Румии заныл живот. А узнав, что подругу побила мать, она хотела возмутиться, закричать. Но только погладила Айкину мягкую руку.
Бизада апай работает в школе техничкой и похожа на швабру, которой гоняет пацанов. Она все время спрашивает, кем работает папа Румии:
— Он у вас такой представительный. При костюме.
А еще любит говорить, что Румию с Айкой перепутали в роддоме:
— Ты похожа на меня больше, чем моя собственная дочь!
Румие неохота быть на нее похожей. Мама говорит, Бизада апай — вдова. Страшное какое-то слово. Произнося его, мама качает головой и вздыхает. Иногда она говорит:
— Вас с Айкой надо смешать в кучу, разделить пополам, и тогда будет два нормальных ребенка! А то одна худая как щепка и всего боится, а вторая — хохотушка-пампушка.
«Пампушка» звучит по-доброму, и Айка не обижается. Но Румия злится, когда ее называют худой. Даже мама. Тем более мама.
Айка просит никому не говорить, что Бизада апай ее бьет. Но разве от родителей скроешь! Когда Айку отлупили за двойку, у Румии заболела спина, точно это ее хлестали. Мама тогда пришла с работы пораньше, спросила:
— Доча, ты не заболела?
— Нет.
— А чего такая, меня не встречаешь?
Румия рассказала про Айку.
— Да-а, всякое бывает. Я-то тебя никогда не бью, а меня отец бил.
— Аташка? — У Румии защипало в глазах.
— Да, ох и крутой у него был нрав! Только Мадину не трогал. А мы с мамкой бегали от него, если выпьет.
Лицо мамы сделалось таким же, как Айкино: она не грустила, не злилась, рассказывая, что ее били.
— Мам, ты его ненавидела?
— Нет, что ты, доча. Это ж отец. Он не виноват: у него так голова после войны болела, что готов был на стенку лезть.
— Но зачем вас бить?
— Ладно, доча, забудь. Мы же с папой тебя не обижаем.
— И ты не будешь меня бить? — Румия заглянула маме в глаза.
— Алла сақтасын [81]. Никогда. Обещаю.
Мама посадила ее на колени, как маленькую, и стало так хорошо, что Румия уснула.
На следующий день она отнесла Айке рисунок. Она часто рисовала девушек в красивых нарядах. Все были худенькие.
— Мне такой никогда не быть! — вздыхала Айка.
И вот Румия нарисовала девочку, похожую на Айку, с пухлыми руками, в роскошном платье с оголенными плечами и шляпкой с розой, как на старинных картинах.
— Ужасно красивая! — воскликнула Айка и повесила рисунок на стену.
В ответ она подарила браслет из переплетенных шерстяных ниток, написала в песеннике, распухшем от наклеенных фотографий артистов, «Я и Румия — подруги навек» и нарисовала большое сердце.
Айка в семье одна и мечтает о братьях и сестрах. Румия тоже одна, но ей никогда не хотелось, чтобы в семье были другие дети. Она слышала, как мама говорила тете Мадине, что Ермек — папа Румии — просит сына. Но мама и так устает, какие тут дети. Хорошо, что Румия не создает ей хлопот. Это тоже мама сказала.
Наверное, маме хватает детей, потому что она учительница. Школьники целый день шумят, иногда ее ругает за это завуч, она расстраивается. Вечером несет домой стопки тетрадей и сидит над ними до ночи. Папа бурчит: тебе за это медаль, что ли, дадут? Больше всего мама боится комиссий. Перед их приездом она заполняет какие-то таблицы и много пишет. А после них у мамы болит голова, и она лежит с мокрой повязкой на лбу. Абика ей помогает. Хоть и ворчит, но готовит суп. Гладит Румие вещи.
— Ты счастливая, — говорит Айка. — У тебя есть папа, абика, и мама тебя не бьет.
— Но иногда родители ругаются.
— У всех ругаются! А мой папа тоже меня любил, я его не помню, но точно знаю. Слушай, а давай будем сестрами?
— Это как?
— Ну, просто… — Айка задумалась. — Если у тебя случится что-то плохое, я тебе всегда помогу. А если у меня, то ты. Хорошо? У нас даже шрамы на ногах похожие.
Румия кивнула. Айка написала на последней странице песенника: «Я и Румия — сестры».
81. Упаси Бог.