Глава 9 Свои 1997, Оренбург Таню увезли около шести утра. В ту ночь Румия долго не могла заснуть, а когда задремала, раздался стон. Она подошла к Тане. Та приподняла руку и безвольно уронила ее, прохрипев: — Скорую. Накинув халат, Румия побежала на первый этаж, перепрыгивая ступеньки. На втором больно подвернула ступню в шлепанце, хромая доскакала до вахты. Тетя Зина спросонья не сразу поняла, в чем дело. Выяснив, что случилось, она набрала «03», назвала адрес и открыла большую железную дверь за решеткой, велев ждать медиков, чтобы проводить их до комнаты. Врач приехал молодой, пожилая медсестра рядом с ним несла чемоданчик и с одышкой поднималась по лестнице. Они измерили Тане давление, сделали укол и сказали, что нужно в больницу. Наташа покидала в сумку Танины вещи. Тащить ее на носилках с девятого этажа было некому. Врач подставил одно плечо, медсестра — другое, и Таня пошла сама. — Румия, в черном блокноте телефон мамы, скажи ей, — она еле ворочала языком. — Хорошо! Румия не решилась ее обнять, а после отъезда скорой долго думала. Что она скажет ее маме? Вдруг Таня умрет? Она спустилась и попросила вахтершу позвонить Таниной маме. — Она знает, я сразу после скорой ей сообщила, — сказала тетя Зина. — Уже, наверно, выехала. Поднявшись к себе, Румия вскипятила чай, наковыряла ножом топленое масло из толстой пластиковой бутылки, намазала на купленный вчера хлеб. «Раму» и еду девчонок решила больше не трогать. На остановку пошли раздельно. После обеда, когда все вернулись с занятий, пришла мама Тани. Невысокая, щупленькая, она все время кивала, точно соглашаясь со всем, что ей говорят. — А Танюшина тумбочка? — Вот. — Да-да, спасибо! Можно я возьму ее вещи? — Конечно. А Таня когда вернется? — Пока не знаем, нужно ее в Москву на обследование. Возьмет академ. А Танюшин цветок? Она просила забрать домой. — Вот он, — Румия показала на горшок с крошечным кактусом, рядом с которым стоял бутылек с лекарствами. — Тут ее таблетки. — Ой, спасибо! Танина мама сложила все в прямоугольную зеленую сумку. — Вам помочь донести? — Нет-нет, она не тяжелая. — Передавайте Тане привет. — Да, конечно. — Интересно, кого на ее место заселят? — сказала Алена, когда Танина мама, беспрестанно извиняясь за беспокойство, ушла. — Хоть бы никого. — Было бы классно! — ответила Наташа. Румия стала рисовать кактусы. С колючками и цветами. Много колючек и один цветок. Цветок маленький, колючки большие. Цветок большой, колючки крохотные. В животе заурчало. Она подошла к окну. — Деньги не трогай, — сказала Алена. — Ты свои десять тысяч давно съела. Мы на днях на новый месяц будем складываться. — Я не буду с вами есть, — сказала Румия. — Как хочешь. Румия взяла из своей сумочки рубли и пошла в магазин. Купила ряженку и батон. На ужин Наташа, как назло, пожарила картошку. Запах манил, Румия сглатывала слюну. Больше всего ее беспокоило, что все услышат урчание в ее животе. Хотела включить музыку — но магнитофон был Аленин. Пыталась читать — буквы слипались. Спустилась на первый этаж, проверила почту. На каждой площадке ее дразнил новый запах: рыбы, жареных баклажанов, котлет. Она вернулась в комнату, вошла на кухню, где Алена с Наташей уплетали картошку, отрезала кусок от своего батона и понесла его в комнату. — Ну, тараканов еще разведи! — возмутилась Алена. Румия мысленно показала ей язык, запила батон ряженкой, почистила зубы и легла спать. С включенным светом это получалось плохо. Стала, как дома, когда не было сна, мысленно перебирать имена по алфавиту. Обычно она засыпала, не доходя до буквы «Б», ведь у казахов чуть ли не каждое второе имя на «А», если оно не начинается на «Гуль». Абай — осторожный. Аврора — видела в отрывном календаре абики, имя богини утренней зари. Адам — слышала в польском фильме, интересно: по-казахски это ведь человек. Айгуль — лунный цветок, в поселке их пять, нет, шесть, и все веселушки. Айбопе — лунный ребенок, девочка, с которой абика запрещала дружить: ее мама была гулящей. Хотя при чем тут она? Айдар — одноклассник, говорит, что его имя переводится как «достойный», а папа рассказывал, что его мать до семи лет носила айдарчик — хохолок на выбритой голове. Айнур — еще один лунный лучик, казахи так любят луну! Айсулу — лунная красавица — мама. Айя — «чудесная», лучшая подруга Айка. У Румии сильнее засосало под ложечкой, она перевернулась на живот и через мгновение задремала. В те дни она много спала, пила ряженку или варенец, ела дарницкий хлеб — его хватало надольше, иногда булочки. Попросить деньги у Мадины Румия стыдилась, хотя стипендию задерживали. Водянистым супом или гороховым пюре в универской столовой мог наесться разве что ребенок, а от тамошних беляшей «из вчерашних котят», как шутил Вовка-матершинник, подташнивало. Остаток замороженной конины так и лежал в морозилке, варить ее снова она не решилась. Когда в среду столовую закрыли на проверку, они с одногруппницами Ирой и Ботой зашли в студенческое кафе «Секундочка». На самом деле, студенты туда забредали нечасто: поглазеть на выпечку, изредка купить самую дешевую булочку с маком, ничуть не свежее столовских, и уж совсем раскошелиться на кусок торта в день стипендии или когда приедешь из дома с родительскими деньгами. Кафе было небольшим, на несколько столиков. Приятного запаха, как в магазинах выпечки, здесь не ощущалось: его перебил сладкий аромат духов продавщицы Элечки, похожей на рано состарившуюся Снегурочку — с ярко-голубыми тенями на морщинистых веках, волосами цвета яичного желтка, которые были пришпилены сбоку невидимками и накрыты накрахмаленным колпаком, и невероятно тонкой талией, подчеркнутой поясом. Постояв у разрезанных бисквитов и пирожного «картошка» с серым оттенком, девчонки обшарили карманы и сумки и наскребли денег ровно на два коржика. Элечка любезничала с преподавателем геофака Арсением Борисычем, похожим на сурового полярника из кино: бородатого, с красным носом, прищуром непонятного цвета глаз, в грубой куртке, сросшейся с рюкзаком защитной окраски, и огромных ботинках. Не хватало только заиндевелых ресниц, ружья за плечом и лайки с санями. Арсений Борисыч мужественно жевал пирожок с ливером, запивал его компотом и отвечал глубокомысленными кивками на безудержный треп Элечки, прерывавшийся только вздохами и покачиваниями ее пышной груди. Не отрывая взгляда от собеседника, Элечка взяла у студенток горсть монет, не пересчитывая бросила их в ящик и протянула на салфетке шесть больших, посыпанных сахаром коржиков с волнистыми краями. Пока Румия переглядывалась с оторопевшей Ирой, маленькая шустрая Бота схватила выпечку и быстро вышла. Румия последовала за ней медленно, как пленный из фильма «Судьба человека», что ждал от фашиста выстрела в спину. Когда Элечка громко рассмеялась шутке Арсения Борисыча, Румия вздрогнула и оглянулась. На них никто не смотрел, и на улице каждая взяла по два коржика. Румие казалось, сейчас выбегут милиционеры с криками «Воры!», поэтому она прибавила шаг и запихнула полкоржика в рот. Сухой непрожеванный кусок едва протолкнулся в горло, обдирая его. Бота, хохоча, давилась рядом. Ира жевала медленно, испуганно вытаращив глаза. Доев коржики, девчонки стряхнули с курток крошки и, не глядя друг на друга, вошли в универ. На выходные Алена с Наташей уехали домой. Когда за ними закрылась дверь, Румия выждала и включила магнитофон на всю громкость. Она любила тишину, но в эти дни от нее устала. Странно: Таня требовала, чтобы никто не шумел, но при ней гомон не утихал. А стоило Тане исчезнуть, тишина поселилась в комнате, заняв ее место. Можно было навестить Мадину, но за окном разгулялся ветер, а у Румии немного болело горло. Налив чаю в большую Танину кружку, забытую ее мамой, она выключила музыку, бьющую по мозгам, надела теплую кофту и села читать. Раздался стук в дверь. Открывать не хотелось. Постучали сильнее. Румия встала, сунула ноги в шлепанцы, подошла к двери. У нее осталась поселковая привычка