раканов еще разведи! — возмутилась Алена.
Румия мысленно показала ей язык, запила батон ряженкой, почистила зубы и легла спать. С включенным светом это получалось плохо. Стала, как дома, когда не было сна, мысленно перебирать имена по алфавиту. Обычно она засыпала, не доходя до буквы «Б», ведь у казахов чуть ли не каждое второе имя на «А», если оно не начинается на «Гуль».
Абай — осторожный.
Аврора — видела в отрывном календаре абики, имя богини утренней зари.
Адам — слышала в польском фильме, интересно: по-казахски это ведь человек.
Айгуль — лунный цветок, в поселке их пять, нет, шесть, и все веселушки.
Айбопе — лунный ребенок, девочка, с которой абика запрещала дружить: ее мама была гулящей. Хотя при чем тут она?
Айдар — одноклассник, говорит, что его имя переводится как «достойный», а папа рассказывал, что его мать до семи лет носила айдарчик — хохолок на выбритой голове.
Айнур — еще один лунный лучик, казахи так любят луну!
Айсулу — лунная красавица — мама.
Айя — «чудесная», лучшая подруга Айка.
У Румии сильнее засосало под ложечкой, она перевернулась на живот и через мгновение задремала.
В те дни она много спала, пила ряженку или варенец, ела дарницкий хлеб — его хватало надольше, иногда булочки. Попросить деньги у Мадины Румия стыдилась, хотя стипендию задерживали. Водянистым супом или гороховым пюре в универской столовой мог наесться разве что ребенок, а от тамошних беляшей «из вчерашних котят», как шутил Вовка-матершинник, подташнивало. Остаток замороженной конины так и лежал в морозилке, варить ее снова она не решилась.
Когда в среду столовую закрыли на проверку, они с одногруппницами Ирой и Ботой зашли в студенческое кафе «Секундочка». На самом деле, студенты туда забредали нечасто: поглазеть на выпечку, изредка купить самую дешевую булочку с маком, ничуть не свежее столовских, и уж совсем раскошелиться на кусок торта в день стипендии или когда приедешь из дома с родительскими деньгами.
Кафе было небольшим, на несколько столиков. Приятного запаха, как в магазинах выпечки, здесь не ощущалось: его перебил сладкий аромат духов продавщицы Элечки, похожей на рано состарившуюся Снегурочку — с ярко-голубыми тенями на морщинистых веках, волосами цвета яичного желтка, которые были пришпилены сбоку невидимками и накрыты накрахмаленным колпаком, и невероятно тонкой талией, подчеркнутой поясом. Постояв у разрезанных бисквитов и пирожного «картошка» с серым оттенком, девчонки обшарили карманы и сумки и наскребли денег ровно на два коржика.
Элечка любезничала с преподавателем геофака Арсением Борисычем, похожим на сурового полярника из кино: бородатого, с красным носом, прищуром непонятного цвета глаз, в грубой куртке, сросшейся с рюкзаком защитной окраски, и огромных ботинках. Не хватало только заиндевелых ресниц, ружья за плечом и лайки с санями. Арсений Борисыч мужественно жевал пирожок с ливером, запивал его компотом и отвечал глубокомысленными кивками на безудержный треп Элечки, прерывавшийся только вздохами и покачиваниями ее пышной груди. Не отрывая взгляда от собеседника, Элечка взяла у студенток горсть монет, не пересчитывая бросила их в ящик и протянула на салфетке шесть больших, посыпанных сахаром коржиков с волнистыми краями.
Пока Румия переглядывалась с оторопевшей Ирой, маленькая шустрая Бота схватила выпечку и быстро вышла. Румия последовала за ней медленно, как пленный из фильма «Судьба человека», что ждал от фашиста выстрела в спину. Когда Элечка громко рассмеялась шутке Арсения Борисыча, Румия вздрогнула и оглянулась. На них никто не смотрел, и на улице каждая взяла по два коржика. Румие казалось, сейчас выбегут милиционеры с криками «Воры!», поэтому она прибавила шаг и запихнула полкоржика в рот. Сухой непрожеванный кусок едва протолкнулся в горло, обдирая его. Бота, хохоча, давилась рядом. Ира жевала медленно, испуганно вытаращив глаза. Доев коржики, девчонки стряхнули с курток крошки и, не глядя друг на друга, вошли в универ.
На выходные Алена с Наташей уехали домой. Когда за ними закрылась дверь, Румия выждала и включила магнитофон на всю громкость. Она любила тишину, но в эти дни от нее устала. Странно: Таня требовала, чтобы никто не шумел, но при ней гомон не утихал. А стоило Тане исчезнуть, тишина поселилась в комнате, заняв ее место.
Можно было навестить Мадину, но за окном разгулялся ветер, а у Румии немного болело горло. Налив чаю в большую Танину кружку, забытую ее мамой, она выключила музыку, бьющую по мозгам, надела теплую кофту и села читать.
Раздался стук в дверь. Открывать не хотелось. Постучали сильнее. Румия встала, сунула ноги в шлепанцы, подошла к двери. У нее осталась поселковая привычка распахивать дверь не глядя, за которую Алена постоянно ее попрекала. Но на этот раз она спросила:
— Кто там?
— Руми, это я! — послышался знакомый голос.
Когда дверь открылась, в проеме появилась Айка. Ее Айка! Она кинулась обниматься, а Румия застыла, как памятник Чкалову в универе.
— Что, не рада? — Айка обиженно надула губы.
— Нет, я просто глазам не верю! Откуда ты, как?
Теперь Румия сжала подругу в объятьях, потрогала пухлые щеки.
— Это правда ты? Я так соскучилась!
— Я, я, — засмеялась Айка. — Вот, смотри, гостинцев тебе привезла. Абика нагрузила, можно подумать, ты тут с голоду умираешь!
— Почувствовала, наверно.
Сумку внесли на кухню, и на столе, как на скатерти-самобранке, стала появляться еда: пироги с черемухой, эчпочмаки с мясом, масло, творог, малиновое варенье, курт.
— Айка, как ты все дотащила?
— Парень один помог! А ты похудела!
— Я? Не заметила.
— А я поправилась, — Айка оттянула свитер на животе. — Как там мама про нас говорила: вас бы смешать…
— …и разделить поровну! — обе рассмеялись.
Заварили чай, сели за стол. Уплетая пирог, Румия рассказывала про учебу, преподавателей, коржики из «Секундочки». Даже горло болеть перестало. Когда дошла до истории с кониной, Айка возмутилась:
— Офигели! Остаться построить их, что ли?
— Ладно, сама справлюсь. Главное, что у меня есть еда. Айка, какая же ты молодец, что приехала. Давай еще по куску!
— Базар жоқ! [82]
Айка отрезала черемуховый пирог, запачкала пальцы и нож начинкой, облизнула, и Румия засмеялась над ее черным языком. Откусила пирог сама и прикрыла глаза:
— М-м-м, вкуснятина! Как там абика?
— Скучает. Я, как приезжаю на выходные, захожу. Недавно помыла ей полы.
— Спасибо! А папа?
— Да ничего, видела пару раз, шутит, как обычно, совсем не смешно. Говорит, на тете твоей женюсь. Я: ага, она вам быстро мозги вправит! Ну это я про себя, конечно, вслух говорить не стала.
Румия прикусила язык и поморщилась.
— На какой тете?
— Да городская наша, Сара апа. Он не знает ее характер! Типа вашей Мадины.
— Ладно. Как там на дискотеке?
Айка поправила брюки на животе.
— Уф, я, кажется, переела! Все разъехались. В клубе одни салаги! Без тебя скучно. А ты здесь куда ходишь?
— У меня универ и общага, и так целый день.
— Ну ты даешь!
После того как была съедена гора еды, запитая чаем с вареньем, Айка вышла на балкон, достала сигарету.
— Ого, — Румия чуть отодвинулась.
— Всегда хотела курить, — сказала Айка, мечтательно выпуская колечки дыма. — Но тебе не советую!
— Хм, деловая! А почему сама начала?
— Покуришь, и так классно становится, на все пофиг.
Айка стряхнула пепел.
— Я тебя не узнаю!
— Да ладно, — засмеялась она, и Румия успокоилась.
Ямочки и задорный взгляд напомнили прежнюю Айку.
— Пошли прогуляемся! — Айка поискала, куда бросить бычок, выглянула с балкона и кинула вниз.
Она деловито покрутилась у зеркала, взяла лак Алены.
— Ой, только чужие вещи не трогай. А то столько воплей будет.
— Понял, не дурак, — Айка вытащила из кармана ярко-красную помаду, накрасила губы и, выпятив их, послала воздушный поцелуй своему отражению. — Я готова к покорению космоса!
Они прошлись по асфальтовым дорожкам вокруг общежития, купили жвачки в ларьке. Когда проходили мимо скамейки, где сидели темноволосые девушки, Айка помахала им, как старым знакомым:
— Сәлем! В общаге живете?
— Да, а вы? Мы вас что-то раньше не видели, — сказала девушка с фигурой борчихи.
— Я только приехала из Актобе. А Румия здесь живет. Я Айка.
— Бибигуль, можно Бибка, — протянула та руку.
— Зарина, — представилась эффектная девушка с длинными волосами, и Румия вспомнила, как парни заигрывали с ней на вахте.
— Василя́, — сказала светленькая.
Через полчаса Румия с Айкой шли к новым знакомым в гости на шестой этаж левого крыла общежития. Здесь жили студенты филфака — русского и татаро-башкирского отделений. Комнаты были устроены по-другому: секциями с кухней на этаж.
— О, тут повеселее! — обрадовалась Айка. — Вот это общага, понимаю!
В кухне одна девушка мыла посуду, вторая мешала что-то в сковороде, третья снимала пенку с супа.
— Чё готовим? — спросила Айка.
— Пойдем, — шепнула Румия и дернула ее за рукав.
— Да ладно, чего стесняться?
За следующие полчаса Айка уговорила всех накрыть общий стол на кухне. Каждый принес что мог: Бибигуль — печенье, Зарина — орскую тушенку, невысокая Оля из комнаты напротив — медовые соты (сказала, что ее родители держат пасеку), а Румия сбегала за абикиными пирожками. На шум пришли и парни. Кудрявый Шер поделился маленькой баночкой с черной икрой, на самом деле темно-зеленой («Мне из Атырау дядя передал»). Санька, крепкий блондин в закатанных штанах, — сушеной рыбой с пивом. На большое общее блюдо выложили дымящ