Глава 10 День рождения 1990, поселок П. под Актобе Мама опаливает ощипанного гуся над газовой конфоркой. — М-м-м, пахнет-то как, а? Прикрывает глаза и улыбается. — Чесноком нашпигуем, пусть стоит до обеда! Румия принюхивается и морщится. — Мам, а яблоки в него когда? — Это потом, перед духовкой. Доча, насыпь соли, у меня руки испачканы. Вот, и здесь, хорошо! Мама втирает соль в пупырчатую гусиную кожу. Выщипывает полупрозрачные пеньки с дырками внутри — корешки перьев. — Мам, а торт будет? — Абика сказала, у себя дома пирогов напечет с сухофруктами. Я ей перекрутила на мясорубке. Торт не успею, и так столько дел! Ладно, доча? Румия кивает. У абики вкусные пироги. — Мам, а можно я их украшу? Все-таки день рождения. — Конечно! Я помою посуду. Мама наливает в миску горячую воду из чайника. — Какой у нас стол сегодня будет, а? И холодец, и фрукты, даже березовый сок! Румия вытирает кухонным полотенцем мытые ложки, складывает в ящик стола. Интересно, что ей подарят? Может, мама нашла платье как у балерины? Румия видела такие по телевизору. Или сережки. Она же теперь большая. В сенцах стучит дверь, входит папа, красный с мороза, с заиндевевшими бровями. — Ермек, соленья из погреба достанешь? — спрашивает мама. — Сразу не могла сказать?! — он снимает толстые рукавицы. — Не пойду уже. У мамы портится лицо. Когда папа без настроения, из нее тоже уходит радость, как будто ее вытягивают в ведьмин мешок из абикиной сказки. — Ладно, доча, одевайся, сами слазим. Румия не любит спускаться в погреб. Там темно и пахнет гнилой картошкой. Заплесневевшая лестница скользкая, пошатывается. — Мам, я останусь наверху? — Ладно. Мама разгребает солому, откидывает тяжелую крышку погреба, спускается. Румия смотрит вниз, в темноту. Вспыхивает огонек свечи, слышится легкий звон, лестница трясется, и в квадратной дыре появляется ведро с погнутой ручкой, протянутое мамой. Внутри — трехлитровая банка с помидорами. Румия вытаскивает ее, ставит на земляной пол летней кухни. Ведро отдает маме. И так несколько раз. Домой несут каждая по две банки. Мама — большие, с солеными помидорами и огурцами, Румия — поменьше, с баклажанной икрой и перцем в томатном соусе. На кухне абика раскладывает пироги. Она живет в своем доме одна. Сколько мама ни звала ее жить вместе, не хочет: сама, мол, буду себе хозяйкой. — Из-за девчонкиного дня рождения развели суету, — бурчит она. — Свадьба прям. Бешбармак бы сделали, и хватит! — Абика, а давай я украшу пирог мармеладками? Румия прижимается к ней сзади и греет о теплые бока руки. Абика маленькая, чуть выше нее, сухая. — Ладно. Когда абика добреет, ее голос становится низким, как у коровы, когда та облизывает теленка. — Айсулу, — это она снова вредным тоном маме, — куда такие пыльные банки занесли, не могла в сенцах вытереть! Мама говорит, абика не злая. Просто много пережила. К вечеру Румия надела синее платье с шелковой лентой на поясе и теперь ерзает на стуле, пока мама заплетает ей косички, натягивая каждую прядь и выговаривая: — Какие непослушные волосы, а? Не вертись! Снова будешь ходить растрепанная, как сиротка, за которой никто не смотрит! Вот мне в детстве так туго заплетали, что я могла неделю ходить. Румия морщится. Кажется, ее глаза сейчас очутятся на лбу. Интересно, Салтанат тоже будет так крепко заплетать косы своей дочке? Мама принаряжается в костюм, давным-давно привезенный из Казани. Он красивый, но старомодный. Румия точно не знает это, но чувствует. Абика переодеваться не стала. Сказала, что поздравит внучку и уйдет. Она не любит, когда пьют спиртное. Гостей пришло немного. Дядя Берик и тетя Даша, которые живут через пару домов, — мама называет их крестными Румии. Абика всегда ругается на это слово: «Русские мы, что ли?» Папа смеется: «Даш, может, будешь кіндік шеше [84]?» Приехала тетя Мадина с прической волнами, как у феи, в ярко-голубом платье с брошью-тюльпаном. Мама удивляется, как она шьет такие красивые вещи, но, когда тетя предложила скроить модное платье и ей, отказалась: куда мне такое, в школу надо надевать строгое; ты городская, вот и носи. Откуда она это взяла? Их учительница музыки выглядит как певица — и ничего. Румия обожает смотреть привезенный тетей Мадиной немецкий журнал Burda с фотографиями женщин в красивой одежде и перерисовывать понравившиеся модели в альбом. За столом отец, раскрасневшийся от домашнего вина, много говорил: — Десять лет, первый юбилей! Вон какая вымахала, красавица! Помню, везли Айсулу с этим кульком на машине, попали в буран, застряли, сидели, пока трактор дорогу не расчистил. — Я так боялась ее застудить! — вставила мама. — Февраль, как сейчас, морозный был. — Да хватит кудахтать! Она здоровьем в нашу породу. Не то что ты, от каждого сквозняка кашляешь. Румия посмотрела в темное окно, за которым завывал ветер, увидела голую яблоньку, которая хлестала себя ветвями на холоде, и почувствовала, как горят щеки. Печку, наверное, перетопили. Взрослые заговорили о Горбачеве [85]. — Ни шагу без своей Раисы сделать не может, — возмущался дядя Берик, опрокидывая рюмку. — Да, — вторила тетя Даша. — Везде она с ним, прям любовь-морковь. Мне кажется, они притворяются. — Господи, — усмехнулась тетя Мадина. — Я лично ей восхищаюсь, яркая женщина. — Мне нравится, что они всегда вместе, — подхватила мама, хотя обычно у них с тетей Мадиной мнения расходятся. — Он ее по-настоящему любит! — Глупые женщины, — папа подлил всем вина. — Все это политика, вам не понять! — А вот как ты думаешь, — спросил его дядя Берик, — Советский Союз развалится? — Все идет к тому. — И как мы станем жить? — Конечно, лучше. У нас в Казахстане в земле вся таблица Менделеева, а населения мало! Как в Америке будем: на крутых машинах ездить, небоскребы построим. — Не уверен, — почесал подбородок дядя Берик. Румие стало скучно, и она начала думать, как незаметно выскользнуть. Когда она была маленькой, то однажды сказала гостям: — Я хочу спать, идите домой! Мама охала, папа смеялся, гости ушли. Абика потом ругалась: разве так можно? Сейчас Румия взрослая и так не скажет. После горя