Румия

�ость, как будто ее вытягивают в ведьмин мешок из абикиной сказки.
— Ладно, доча, одевайся, сами слазим.
Румия не любит спускаться в погреб. Там темно и пахнет гнилой картошкой. Заплесневевшая лестница скользкая, пошатывается.
— Мам, я останусь наверху?
— Ладно.
Мама разгребает солому, откидывает тяжелую крышку погреба, спускается. Румия смотрит вниз, в темноту. Вспыхивает огонек свечи, слышится легкий звон, лестница трясется, и в квадратной дыре появляется ведро с погнутой ручкой, протянутое мамой. Внутри — трехлитровая банка с помидорами. Румия вытаскивает ее, ставит на земляной пол летней кухни. Ведро отдает маме. И так несколько раз.
Домой несут каждая по две банки. Мама — большие, с солеными помидорами и огурцами, Румия — поменьше, с баклажанной икрой и перцем в томатном соусе.
На кухне абика раскладывает пироги. Она живет в своем доме одна. Сколько мама ни звала ее жить вместе, не хочет: сама, мол, буду себе хозяйкой.
— Из-за девчонкиного дня рождения развели суету, — бурчит она. — Свадьба прям. Бешбармак бы сделали, и хватит!
— Абика, а давай я украшу пирог мармеладками?
Румия прижимается к ней сзади и греет о теплые бока руки. Абика маленькая, чуть выше нее, сухая.
— Ладно.
Когда абика добреет, ее голос становится низким, как у коровы, когда та облизывает теленка.
— Айсулу, — это она снова вредным тоном маме, — куда такие пыльные банки занесли, не могла в сенцах вытереть!
Мама говорит, абика не злая. Просто много пережила.
К вечеру Румия надела синее платье с шелковой лентой на поясе и теперь ерзает на стуле, пока мама заплетает ей косички, натягивая каждую прядь и выговаривая:
— Какие непослушные волосы, а? Не вертись! Снова будешь ходить растрепанная, как сиротка, за которой никто не смотрит! Вот мне в детстве так туго заплетали, что я могла неделю ходить.
Румия морщится. Кажется, ее глаза сейчас очутятся на лбу. Интересно, Салтанат тоже будет так крепко заплетать косы своей дочке?
Мама принаряжается в костюм, давным-давно привезенный из Казани. Он красивый, но старомодный. Румия точно не знает это, но чувствует.
Абика переодеваться не стала. Сказала, что поздравит внучку и уйдет. Она не любит, когда пьют спиртное.
Гостей пришло немного. Дядя Берик и тетя Даша, которые живут через пару домов, — мама называет их крестными Румии. Абика всегда ругается на это слово: «Русские мы, что ли?» Папа смеется: «Даш, может, будешь кіндік шеше [84]?» Приехала тетя Мадина с прической волнами, как у феи, в ярко-голубом платье с брошью-тюльпаном. Мама удивляется, как она шьет такие красивые вещи, но, когда тетя предложила скроить модное платье и ей, отказалась: куда мне такое, в школу надо надевать строгое; ты городская, вот и носи. Откуда она это взяла? Их учительница музыки выглядит как певица — и ничего. Румия обожает смотреть привезенный тетей Мадиной немецкий журнал Burda с фотографиями женщин в красивой одежде и перерисовывать понравившиеся модели в альбом.
За столом отец, раскрасневшийся от домашнего вина, много говорил:
— Десять лет, первый юбилей! Вон какая вымахала, красавица! Помню, везли Айсулу с этим кульком на машине, попали в буран, застряли, сидели, пока трактор дорогу не расчистил.
— Я так боялась ее застудить! — вставила мама. — Февраль, как сейчас, морозный был.
— Да хватит кудахтать! Она здоровьем в нашу породу. Не то что ты, от каждого сквозняка кашляешь.
Румия посмотрела в темное окно, за которым завывал ветер, увидела голую яблоньку, которая хлестала себя ветвями на холоде, и почувствовала, как горят щеки. Печку, наверное, перетопили.
Взрослые заговорили о Горбачеве [85].
— Ни шагу без своей Раисы сделать не может, — возмущался дядя Берик, опрокидывая рюмку.
— Да, — вторила тетя Даша. — Везде она с ним, прям любовь-морковь. Мне кажется, они притворяются.
— Господи, — усмехнулась тетя Мадина. — Я лично ей восхищаюсь, яркая женщина.
— Мне нравится, что они всегда вместе, — подхватила мама, хотя обычно у них с тетей Мадиной мнения расходятся. — Он ее по-настоящему любит!
— Глупые женщины, — папа подлил всем вина. — Все это политика, вам не понять!
— А вот как ты думаешь, — спросил его дядя Берик, — Советский Союз развалится?
— Все идет к тому.
— И как мы станем жить?
— Конечно, лучше. У нас в Казахстане в земле вся таблица Менделеева, а населения мало! Как в Америке будем: на крутых машинах ездить, небоскребы построим.
— Не уверен, — почесал подбородок дядя Берик.
Румие стало скучно, и она начала думать, как незаметно выскользнуть. Когда она была маленькой, то однажды сказала гостям:
— Я хочу спать, идите домой!
Мама охала, папа смеялся, гости ушли. Абика потом ругалась: разве так можно? Сейчас Румия взрослая и так не скажет.
После горячего женщины стали убирать со стола и носить все на кухню. Румие велели вытереть клеенку.
— А ты знаешь, что такое фетишизм? — упирался дядя Берик мутными глазами в папу.
— Ту-у, опять началось, набрался где-то умных слов, сам-то хоть знаешь?
— Я-то знаю, а вот ты скажи, что такое фе-ци-шизм? Ты же у нас умный, экономист чертов!
Румия собрала косточки от гуся, крошки вокруг графина с рюмками и понесла на кухню. Тетя Даша вычищала тарелки, бросая остатки еды в помойное ведро. Мама почему-то была заплаканной. Тетя Мадина стояла у окна и разглядывала свои белые длинные пальцы, унизанные кольцами.
— Ну гуляет, подумаешь! — сказала тетя Даша маме. — Не уходит же!
— Так даже не скрывает! А мне какой позор! В школе шепчутся.
Мама всхлипнула и порывисто промокнула глаза кухонным полотенцем.
— М-да, — покачала головой тетя Мадина. — Какого черта ты его терпишь? Я вот совсем не жалею, что своего выгнала. Живу теперь как хочу!
— Да ты и при нем делала что хотела.
Мама начала мыть посуду. Тарелки в раковине лязгали, словно вот-вот разобьются.
— Что не жилось! Зарабатывал, одевал, не гулял — мечта, а не мужик! Поймешь когда-нибудь!
— Даже не собираюсь.
Тетя Мадина улыбнулась и подмигнула Румие:
— Иди сюда, моя красавица.
Мама резко оглянулась. Тетя Мадина потрепала Румию по щеке.
— Не слушай эти глупости. Ты сегодня именинница, давай о тебе поговорим. Понравился мой подарок?
У Румии вспыхнуло в груди, когда представила, что покажет подружкам изящную серебряную цепочку с сердечком. Но, перехватив недовольный взгляд мамы, сдержанно кивнула:
— Понравился.
— Мам!
Мама смотрит на Румию как сквозь прозрачное стеклышко на что-то далекое.
— Ма-ма! Ты совсем не слушаешь.
— А? Слушаю же! И что там дальше?
— О чем я говорила?
— Доча, не трепи мне мозги! И так сил нет. Спи давай, поздно.
Мама уходит к себе, Румия смотрит в окно. Абика сегодня ночует с ними. Она закрывает шторы плотно — говорит, нельзя, чтобы луна видела спящего человека: покой заберет. А когда она вышла, Румия приоткрыла занавеску и посмотрела на звездочку, которая всегда первой загоралась в ее окне. Зачем ей покой? Главное, не забыть зашторить обратно, а то утром абика будет ворчать.
Из родительской спальни слышится сдавленное рыдание. Снова мама плачет. Папа так и не вернулся домой.
А ведь на дне рождения, после того как мама помыла посуду и успокоилась, было так весело! Румия с тетей Мадиной танцевали под «Розовый вечер» [86], папа хлопал. Когда сели за чай, пришла тетя Света с ярко накрашенными губами, принесла торт с масляными розочками — Румию всегда от них тошнит. Тетя Света работает в клубе [87]. Вообще-то ее настоящее имя Салиха, но все зовут ее Светой. Абика ее не любит и говорит, что она шалашовка. Румия один раз спросила: она жила в шалаше? Мама строго на нее посмотрела и велела делать уроки.
На дне рождения тетя Света села рядом с папой, и он показал маме пустой бокал — вино закончилось. Мама принесла из кладовки домашний «коньяк» — самогонку, подкрашенную чайной заваркой.
Папа чокнулся:
— Давай, Светик.
И хотел поцеловать ее в щеку.
Она замахала руками:
— Ну, Ермек! Щас меня Айсулу прибьет!
Папа удивленно оглянулся на маму.
Та нахмурилась.
— Доча, спать! Детское время кончилось.
Румия прошмыгнула к себе.
Потом были ругань, крики, громкое хлопанье дверью.
Утром она подслушала, как абика бурчала на маму:
— Глупая! Разве можно так с мужиком? Э-э-эх, бестолковая. А я тебе говорила, Салиху не подпускай. Зачем позвала?
— Хотела, чтобы она увидела, какая у нас семья, дочка. Неужели ей не стыдно?
— Дурочка ты! Такая и с голым задом на улицу выйдет, не постесняется!
Когда абика вышла, мама опять заплакала. Тетя Мадина обняла ее и погладила по голове, как маленькую девочку.
— Да брось убиваться! Было бы ради кого. Ты себя не на помойке нашла. Да с твоей головой давно в городе бы должность какую имела. Из-за этого дурака мучаешься.
Мама отвернулась:
— Хватит.
Румие стало не по себе. Зачем тетя Мадина с абикой говорят плохие слова? Мама не глупая! Она все знает. И папа не дурак — попробовал бы кто обыграть его в шахматы.
Румия вспомнила, как мама поставила ее в угол впервые в жизни как раз в гостях у тети Мадины.
Румия сидела тогда в саду на даче и хотела есть. А тетя Мадина вышла с большим куском хлеба, намазанным смородиновым вареньем, и ей даже не предложила. Тогда Румия и сказала:
— Жадюга!
Ну ладно, она еще обозвала ее жирной мордой.
Это точно зря. Тетя Мадина не толстая, просто у нее круглое лицо.
Мама вскочила и давай ругать Румию. Поставила в угол.
А тетя Мадина засмеялась:
— Вот характер! Точно не твой. Я, честно, не подумала ей тоже намазать.
Мама отмахнулась:
— Обойдется!
Папа с дядей Володей, тогда он был мужем тет