А после, Тимур уже на снегу лежит и вверх смотрит. Все в крови, сам разбитый до синяков, не собранный.
— Илья, — просит слабо, едва слышно, сам в небо глазами мечется. — Матери скажи, я сам.
Теперь я знаю, как его зовут.
— Вань, ты держись. Давай, поднимайся. Нам до лесу дойти. Там, легши, будет.
Поднимает его, как тулуп овчинный, тот виснет, не держит ни спину, ни голову. Кровь с него капает по снегу, оставляя за собой яростные, багровые росчерки. Кашляет сипло, с кровью. Никак скоро помрет. Незнакомец его тащит упорно, сам хромает. Тимур теряет сознание.
Я выныриваю из воспоминания, смотрю на Тимура в ужасе, пока он приходит в себя. Молчит, затем зло улыбнулся.
— Все увидела? Поняла?
Не понимаю. Не понимаю, как это? Выходит, он знает, что он не он. А тот Ваня, кто в той драке толи умер, толи нет.
— Я хочу знать, кто тот человек?
— Какой?
— Из твоего воспоминания.
Он смотрит на меня с предубеждением, молчит.
— А бог его знает.
Опять показывает полиграф, что врет. Врет, как Василий. Он помнит, знает и врет. Я растерянная, в растрепанных чувствах. Смотрю, как его уводят из помещения, на пустой стул и не в курсе, что думать и что писать в отчете.
Глава 9
Клод
— Клод, поговорить бы, — сообщает она, после всех «бесед» с бывшими одноклассниками.
Я дергаюсь внутренне от звучания ее голоса, от внимания к себе. В душе разливается отзыв, насыщает дурацкой надеждой на что-то большее, чем ее незаинтересованное «нет». Перед глазами пляшут непристойные картинки. Мечтаю сделать все тоже самое с ней.
На базе устав, расписание четко соблюдается, встреча возможна, только если графики отдыха совпадают. А моя занятость учениками, поверх основной работы телепортом, предполагает время лишь на сон. Я смотрю на адептов, усердно выполняющих упражнения, затем на Лизу. Она ходит в военной форме. Ее статус засекречен, как и мой, только ранг, и ее ниже моего.
— У меня нет времени, — отвечаю честно, и немного обиженно.
Хочу ее, хочу встречи, не на пять минут, не короткий разговор, а намного-намного больше.
Она все понимает, отводит глаза, пока разглядываю ее светлые волосы убранные в пучок. Натуральные, пушистые, и к сожалению, обрезаны по плечи. Легко представляю, как будет красиво, когда она распустит их. Как локоны будут колыхаться в такт моим ударам и движениям.
— Что ты хочешь, — спрашивает серьезно.
В самом деле, что-то случилось? Я смотрю ей в глаза, она не отводит свои лишь первые пару секунд, уводит взгляд в сторону, смотрит на адептов, на плац, на лес растущий кругом по периметру. Кусает губы и снова переводит взгляд на меня.
— Когда?
Умница моя. Всегда была интуитивной, догадливой, не то, что я, словно большой слепой кот, ни черта не понимающий в эмоциях других. От ее вопроса на лицо рвется улыбка, трудно сдержать, не вдыхать глубже, чем нужно от воодушевления воздух в легкие. Я стараюсь, но не знаю, получается ли?
— Завтра в десять.
Она сдержанно кивает, и уходит. Я же возвращаюсь с трудом в повседневную реальность, в задачи, которые требуется решить. Запихиваю на дальний слой сознания ее согласие, и держу тело в узде. В солнечном сплетении салют. В груди праздник от эндорфинов и предвкушения. В паху революция и бунт. В мозгах бьется мыслью один вопрос: «Не уже ли?».
Тогда десять лет назад, в постели, она была такой близкой, испуганной и скованной, я не нашел другого варианта. Сжал ее посильнее в руках. Она умудрилась вывернутся, пронзительно до боли глянула в глаза. В ее собственных, кричит непонимание, за что я с ней так?
Я прыгнул.
Только прыгнул не на песчаный пляж островка в Карибском море. А оказались мы на глубине десятка метров у затонувшей подлодки. Ни хрена не понял. Что случилось? Дернулся, как бешенный и пьяный.
Смотрю на заржавевший корпус. Таким был мой первый прыжок. Тело отца среди поднятых наверх моряков не отыскали. Команда большая, больше ста человек. И четверых из них не нашли.
Я тринадцатилетний пацан, не знающий кому верить. Первый раз, прыгнул в пространстве прямо из собственной постели. Хотел все увидеть. Найти тело. Верил, что смогу.
В Баренцево вода жутко ледяная. Бьет наповал шоковой болью. Течение сильное, темно, кругом мутная мгла, хоть глаз выколи. Ломота и резь от холода не выразить словами — адская.