Зловоние усилилось, и наступила тьма. Но, неровным голосом, переставляя и путая слова, Андрей продолжал читать молитвы, хотя кровь застывала в жилах и отказывала память. Но вот его голос зазвучал все тверже и тверже, он призвал внутренне Богоматерь и все силы небесные на помощь, и слабый свет заструился тонким лучиком. Голос Андрея окреп и зазвучал ярко и отчетливо, будто в храме. Затем Андрей резко вскинул вверх руки и с силой выкрикнул последнее заклинание, после чего фигура из бурого тумана стала расползаться на куски, оседать, таять, как дым… Когда она полностью исчезла, то Андрей трижды перекрестил камень. А затем вновь начал читать длинное, завершающее заклинание на латыни.
Но вдруг, когда смрад ещё оставался в круге, до конца растаяла и погасла свеча, установленная на камне. Коричневый туман вновь соткался и завис над камнем небольшим облачком. Андрей, вытянув вперед руки, стал спешно читать теперь уже православные молитвы, и вдруг над крестом внезапно появилось легкое сияние, которое, разрастаясь, стало сжигать плотный коричневый туман. Запахло ладаном. Смрад и коричневый дым постепенно исчезли. Андрей, не останавливаясь, прочитал ещё несколько раз запечатывающее заклинание. Потом встал на ноги во весь рост и начал читать нараспев «Отче наш»… Оттаявший дядя Юра приподнялся, и вместе с Андреем несколько раз прочёл «Отче наш» на старославянском. Затем Андрей прочитал «Отче наш» ещё и на латыни, и на древнегреческом, после чего, во всю силу лёгких, гаркнул:
— Амен!
…Не было уже сияния над камнем — но не было и зловония. Мир из ирреального, нездешнего вновь становился знакомым и привычным. Снова подул ветерок, засияло солнце, запели птицы, застрекотали кузнечики, и бледно-серые неясные очертания сменились разноцветьем красок, широким спектром разных звуков и пряным запахом трав.
Камень, впрочем, бывший и до того непрочным, слоистым сланцем, теперь был покрыт сетью мелких трещин и был готов при легчайшем прикосновении распасться на мелкие кусочки. Андрей молча открепил от рассыпающегося под его руками камня крест, собрал кусочки белого кварца, обозначавшие очертания круга, и положил в сумку тот самый хлеб, что тоже лежал на камне.
— «Глаза» жалко, — сказал он будничным голосом, обращаясь к застывшему столбом дяде Юре, — Хороший был амулет. Намоленный. Подарок. Но, видать, он своё отработал.
— Дать… Ничего себе дела, — только и сказал дядя Юра.
— Пойдем обратно, что ли? — предложил Андрей, — Теперь можно и на лагуне искупаться.
— Это, дать, можно, — ответил, приходя в себя, дядя Юра, — Там, дать, недавно кто-то около дерева на высоком берегу планку на пне закрепил. Если на неё стать и вниз прыгнуть, сразу на глубину уйдёшь. Здорово! Вниз головой, дать. В ледяную воду. Как раз то, что сейчас нужно.
— А потом и хлеб съедим, — добавил Андрей, — Хлеб — чистый продукт. Его можно съесть.
У костра теперь сидел только Гера, исполнявший на гитаре совершенно разные по стилю мелодии, от лирически-задумчивых до быстрых и ритмичных. Затем, побренчав немного что-то невразумительное, он затянул экспромт, в своей манере, и всё более и более воодушевляясь.
Когда Гера оторвался от гитары, он услышал голоса и почти сразу увидел, что сюда по тропке, идущей не вдоль поляны, а по лесу, под деревьями, уже приближаются люди. Среди них он вскоре узнал Алексея, работавшего всегда со своей алюминиевой рамкой, маленькую худенькую бабушку с внуком Дениской, двух женщин, державшихся всегда вместе, но имён которых он не знал, Сан Саныча и замыкавшего шествие Петра Семёновича, который катил впереди себя тележку с деревянной коробкой, в которую он складывал сушёные грибы и травы.
— О, Гера! Ты нас уже опередил! — воскликнул Сан Саныч, — А моя группа решила тоже сюда перебазироваться.
— А где хозяин костра? Разрешит он нам здесь остановиться, пожить немного? — спросил Алексей.
— Тише! Не мешайте! Он сейчас на Мандале. Медитирует. П-просил, если люди придут, всех ч-чаем напоить и развлечь. Садитесь, пожалуйста! Там — к-кружки. На всех хватит. А не хватит, так будем пить по очереди. Чаёк свежий сейчас заварим, — ответил Гера.
— Ух, ты! Так он про нас заранее знал, что ли? — удивилась светловолосая полная женщина.
— Не знал, но предчувствовал; лес всё чувствует, и Николаю рассказывает… Шутка, конечно, — пояснил Гера.
— Ну, в каждой шутке — есть доля шутки. А всё остальное — как мы знаем, правда! — засмеялась светловолосая женщина.
— Правда — это то, что я всегда чувствовала, Валя, — обратилась к ней её подруга, темноволосая высокая женщина с короткой стрижкой, — И так скажу об этом: вот мы, магнитчики, бегаем по лесу, суетимся, человечество, говорим, спасаем, глобальные конструкции строим, невесть что о себе возомнили… А где-то в глубине леса сидят люди и ждут. И после нашего отъезда лес чистят. Духовно. От наших вредных эманаций. И вот, кажется, я, наконец, найду здесь обоснование для своих подобных чувств и ощущений.
— Как вас, обеих, зовут? А то я позабыл, — спросил Гера вежливым голосом.
— Не удивительно. Разве всех, кто на Поляне был, упомнишь? Меня зовут Татьяна, а её — Валя, — тут же отрекомендовала темноволосая.
— Спеть вам, Таня и Валя, что ли, песенку, пока греется кипяток для чая? — предложил Гера.
— Давай, — хором согласились те.
Гера взял гитару, лениво побренчал, что-то бормоча себе под нос, и, наконец, бодро начал: