– Княже, посмотри молодыми очами. Кажись, едет кто по реке?
Симеон Дмитриевич вновь напряженно всмотрелся в ночную тьму – после чего радостно выдохнул:
– Да! Идут!
И тут же словно в ответ ему вдруг раздался протяжный рев рога – а после послышался и приглушенный крик:
– Татары! Татары идут! Большим войском!
И вновь протяжный звук рога…
Княжич весь обмер – словно маленький воришка, пойманный кем-то из взрослых за кражу соседских яблок. Не сняли ордынцы дозора великокняжеского, упредил нижегородцев безымянный вестник… Выскочить ему навстречу, на речной лед, срубить наглеца? А если не один, если весь дозор бежал?! И потом, ведь уже проснулись вои от рева рога, слышанного издали – а вдруг кто увидит, что ближники княжича напали на своих?!
Открыто заявлять о своем предательстве Симеон не собирался, рассчитывая или вовремя ускакать во время сечи, схоронившись в стороне, или же предъявить татарам переданную ханом пайцзу – чтобы взяли в полон, не навредив княжичу. В любом случае весть о его предательстве не должна дойти до отца и брата, и будущих подданных – иначе даже с ярлыком ханским на великокняжеском престоле не усидеть…
Впрочем, княжич недолго колебался – в конце концов, это сами татары опростоволосились, упустили дозорных! Все одно Донскому теперь уже не устоять перед натиском вдвое превосходящей его рати, что ударит одновременно и с Волги, и ринется на вылазку из Булгара…
А вдруг устоит?! Вдруг русичи каким-то чудом возьмут верх?!
Случаются же чудеса на поле брани…
– Осип, скачи к великому князю, упреди: татары идут! Пусть поспешит на помощь нижегородцам… И пусть знает, что Симеон Дмитриевич первым упредил его о приходе хана!
Удивленный ближник, лично бывавший у Тохтамыша по поручению княжича, все же не стал задавать никаких вопросов, а, молча поклонившись, развернул коня, направив его в лагерь Донского. Сам же Симеон тем временем извлек из-под плаща собственный рог – и трижды в него протрубил, будоража сонных нижегородцев.
Раз уж проснулись, то пусть и погибнут в честном бою! Видя, что княжич был с ними и в начале сечи…
Владимир Андреевич Храбрый, славный князь-воин, в походах всегда спал чутко, тревожно – словно в дозоре. Готовый вскочить со своего ложа и тотчас выхватить верный клинок, чтобы без устали рубить ворогов! Очередная ночевка в осадном лагере не стала исключением – без тепла родной Елены князь Серпуховский никак не мог расслабиться и провалиться в глубокий, ровный сон. А потому звук сигнального рога, раздавшийся пусть и вдали, все же поднял его с ложа. И еще не вполне осознав происходящее, Храбрый князь – известный так же как Донской, наравне со страшим братом! – заученно натянул на себя панцирь из дощатой брони, подшлемник и шлем, после чего затянул ремешки наручей… И вполне себе готовый к бою, покинул трофейную юрту в сопровождении также изготовившихся к сече ближников!
– Кто тревогу поднял?! Нешто нижегородцы?
– Как есть, княже, с полуночной стороны трубят!
К князю тотчас подскочил ночующий в соседнем шатре Добрыня – тысяцкий московских ополченцев, обслуживающих осадные орудия. Последний выглядит крайне встревоженно и даже растерянно, но надеть на себя усиленную железными пластинами кольчугу (трофейный татарский калантарь) он не забыл… Как и остроконечный дедовский шелом – так что на смущение тысяцкого Владимир Андреевич не озлобился, а принялся громко, четко и внятно приказывать:
– Собирай своих воев, возьмите с собой запал стрел, сулиц и болтов, сколько сможете – да следуйте к тыну. Изготовь пороки к бою – и тотчас пристреливайся к воротам, чтобы татары даже не думали сквозь них на вылазку идти! Поторопись, Добрыня!
– А коли поганые на вылазку все же отважатся?
– А коли все же отважатся… Из пороков по воротам бить не прекращайте – а кто к тыну приблизится, тех встречайте болтами из самострелов, бейте стрелами и сулицами. Наконец, коли уж прорвутся за тын – пошлешь гонца за мной, да в лагерь Андрея Полоцкого… Нет, за ним лучше прямо сейчас пошли! Так вот, пешцы твои пусть кучно встанут, щитами прикроются у пороков, чтобы тын осадный спину защитил – да из-за щитов болтами в упор ворога бьют!
– Все сделаю, княже!
Получив ясные указания на все возможные варианты развития событий, Добрыня успокоился, чуть просветлел лицом. Но природная вдумчивость, въедливость уважаемого московского мастерового, способного строить и даже стрелять (!) из пороков, подтолкнула его задать еще один вопрос:
– Сам же куда подашься, Владимир Андреевич?
Храбрый лишь насмешливо хмыкнул: