– Подайте барин, прошу вас, умоляю, детьми-то своими молю, бога ради подайте барин! -почти каждое слово, будто заговоренный, бездомный бил лбом о каменный пол. -Детьми молю барин, подайте… любой копейке рад-то буду, только подайте…
Отвращение сменилось на жалость за доли мгновений и рука Данилы скользнула в карман, нащупала кошелек, отворила его, но там было пусто. «Все ведь старушке отдал – за космолет заморский», -вспомнил он. Другая рука достала горстку конфет…
В эту самую секунду, как только леденцы оказались в руке у Данилы, бездомный протянул к нему свои грязные руки и неистово замычал:
– Прошу барин, детьми умоляю, бога ради прошу вас, -слова его были еле разборчивы, но весьма громогласны. -Русь… Русь… Русь… Умоляю вас барин, дайте мне… Русь… Русь…
Тяжелый ком сожаления подкатил к горлу Данилы, горько стало за все сразу: за Княжество великое, за народ нищий, за бесполезность свою, за то что света в конце тоннеля не было видно. Он высыпал все, что было в кармане, прям на холодную землю и тут же ему стало не по себе, стыдно хоть сквозь землю провались, и терзания эти не проходили, а только усиливался с каждой секундой. «Человек нуждается, а я ему конфеты кидаю, словно кость собаке бездомной… Ведь даже не знаю как он оказался в такой ситуации, может помочь надо было чем-то, а я конфеты ему швырнул!» -совесть больно кусала его.
Однако бездомного, мысли Данилы совсем не заботили, да он вроде и рад был этой подачке: глаза его горели, руки дрожали, с разбитого лба текли кровавые нити, а беззубый рот широко улыбался. Он хватал конфеты с земли, они вываливались у него из рук, он пытался разворачивать их, и леденцы вновь падали на грязный пол; они разбивались, раскалывались на несколько частей, но он жадно хватал грязные осколки леденцов и тут же пихал их в свой рот. Одну за одной, по несколько конфет сразу, мелкие осколки и прям с бумажками залетали в рот бездомного; он давился, но продолжал алчно засовывать их к себе в рот, они выпадали со рта, следом тянулась слюна, и он в то же мгновение подбирал их с земли, да вновь совал к себе в рот. Они были у него за щеками, под языком, остатки зубов пытались с жадной истомой прожевать леденцы. Хрустели, ломались – конфеты. Хрустели, ломались – зубы. С под завязку набитым ртом, бомж начал громко мычать: «Русь… Русь… Русь…» Раздался громкий рык живота, следом пронзительное, подобное работе трактора, испускание газов – он опорожнился на месте, прямо в штаны. И практически сразу, волна зловония начала выедать глаза. Следом, по штанам бича, потекли струи мочи и уже расслабленным тихим тоном, он вновь замычал: «Русь… Русь… Русь…»
Едва сдерживая рвотные позывы, Данила миновал убогое тело и поспешил прочь. Быстрым шагом, не задерживаясь нигде на своем пути, он добрался до набережной, недолго постоял у подножья Невы и вновь, как и прежде, неспешно побрел вдоль русла реки. Свежий бриз заигрывал с зеркальной водицей, создавая мелкую рябь на её полотне, эта композиция приятно шумела, убаюкивая его словно колыбельная мамы, а речной аромат очень быстро стер с памяти инцидент случившийся ранее.
Так бездумно слоняясь, обласканный редким солнцем, под пение волн, ноги его привели к памятнику отца основателя этого города. Огромная гранитная глыба, с десяток метров длиной и несколько метров ввысь, стояла здесь чуть ли не тысячу лет. Величественный постамент, походил на пронзительную молнию, гром небесный: его неведомое могущество стремилось вперёд, острые ребра пронзали окружающий воздух, а безмятежное спокойствие, навевало неведомый страх. На вершине грозного исполина, когда-то давно возвышалась медная статуя всадника, так во всяком случае рассказывал дед. Это был основатель города, бывшей столицы, великого Княжества, только сейчас, от былого величия, остались лишь копыта коня, да сапоги праотца.
Друг детства
Ещё на подходе, из далека и это было первое, что бросилась ему в глаза, Данила увидел огромную массу людей, несметную толпу. Сотни душ, да пожалуй их было несколько тысяч, обступили величественную глыбу, на которой подле осколков статуи, стоял всего один человек. Толпы людей, со всех сторон, брели к пьедесталу одной серой массой, сосчитать которую уже было нельзя. Они словно рой муравьев, продолжал стягиваться все ближе и сам того не заметив, Данила попал в поток человеческих тел. Людская волна принесла его к самому основанию постамента.