Корпорация же старая, продолжала стоять на месте, да скорее даже не на месте стоять, а в прошлое тянуть всех. В низ тащить начала – на самое дно сырого колодца. Темные времена настали, репрессии пошли, регресс да мор сплошной начался, да и нас ещё сильнее помоями поливать стали. Превратили светлые идеи наши в грязь зловонную, чернь проклятую, гниль червивую. Однако же посеянные мною зерна, стали со временем плодоносить и прорастали стебли его даже сквозь землю сухую, камень пробивал росток их, да ввысь к свету стремился. Старик-генеральный ещё более обозлился, да как не старался он стереть их из памяти, придушить, выкорчевать идею не выходило. Время шло и оно, не подвластное влиянию корпорации, расставило все по местам своим. Влияние генерального стало уменьшаться, меркнуть стала слава его, а идей новых продвигать они так и не стали.
Много времени минуло с тех пор и истина моя верх взяла. Да только славы я не сыскал с этого, так и остался в тени детищ своих, имена которым – прогресс да свобода! Обидно было лишь за клевету и ересь в мой адрес, да и с тем потом я смерился. А не смерился бы, так пропал бы уже, ибо ненависть порождает ненависть, да множит царство её.
Вначале рассказа сего, я уже упоминал, что корпорация та распалась давно, а остались от неё лишь осколки одни, филиалов куски, да и то только здесь, в этих землях да Княжествах трех. В остальном же мире давно в историю она канула, в школах детьми изучается, да и то в ранних классах. Тщеславие погубило её, сию корпорацию, затмило разум, ослепило очи, сердце сожгло!..
Вот почти и весь мой рассказ, -незнакомец кивнул головой пару раз, налил рюмку текилы, выпил её, заел огурцом. -Хотелось бы только ещё, про сынка генерального рассказать… им и завершить повесть мою.
Из старой гвардии той, с ним одним сейчас и общаюсь. Не друзья мы вовсе, нет, однако как встретимся с ним, как схлестнемся, так долго наши споры идут: о былом, о насущном, о будущем, дискуссии наши текут. Да настолько плавно идут разговоры наши, словно в карты играем, а на кону червонец какой-то вшивый стоит. Вроде как былые распри забыты, нет места ненависти, да и зависть отсутствует, только рассудительный диспут меж нами… Однако чувству я, что движется туча, полная беды и ненастья.
Гонора у него поубавилось, власти былой нет уже, да все равно к люду простому как к эксперименту относиться – ничего его не меняет. Ранее он хоть и горделивый был, да доброта в нем присутствовала, когда-никогда другим помогал, собой раз пожертвовал… А сейчас вот совсем изменился: грезит властью былой, значимость свою переоценивает, бесконечным самолюбованием занимается, мнения чужого до сих пор не приемлет, говорит постоянно, да речи его – сплошная агрессия. Бесится в воспоминаниях о минувшем величии. Да предчувствие у меня такое, что задумал он что-то… нечто плохое!» -рассказ завершился и тишь воцарилась вокруг.
Картины повести этой проплывали пред глазами Данилы, словно это все происходило именно с ним, да не так уж давно, буквально намедни… Он протер уставшие глаза, помотал головой и оглянулся вокруг: все будто вымерло, музыка стихла в заведении не было ни единой души.
Он пристально вгляделся в пустоту впереди, пытаясь отыскать там своего собеседника, но там было пусто. В центре стола стоял пустой графин, рядом лежали два леденца, а прямо пред ним стояла одинокая рюмка. Свечи подле стены погасли совсем уж недавно, тонкая струя сизой дымки неторопливо ползла вверх к картине. Вот только на месте мадонны с младенцем, сейчас, висел совершенно иной образ. Это был портрет писателя, древнего русского классика, собрание сочинений которого, в двенадцати томах стояло у него дома, на полке и по воспоминаниям отца, автора этого очень любила мать его, да он и сам читал сейчас один из его трудов. Со стены, прямо в глаза ему, смотрел стремительный взор Достоевского, подле великого писателя горела свеча, да чистый лист бумаги лежал перед ним. В одночасье все тело покрылось мурашками, а в голове пронеслось: «Что за бред это?.. откуда здесь Достоевский, ведь вроде висела мадонна… Не выспался наверное я, не выспался». Не веря глазам своим, он протер их ещё раз, помотал головой, обнял голову ладонями и после ещё раз взглянул на стену перед собой: все тот же пристальный взгляд русского классика смотрел сверху вниз. «Ведь уже больше месяца как „Братья Карамазовы“ мучаю, совсем немного осталось, а времени дочитать никак не хватает; да вот на прошлой неделе Иван с бесом общался, толь галлюцинация была у него, чертовщина сплошная, чертовщина!.. А здесь вот Достоевский возник… откуда, совпадение ли?.. Двое суток уже как ни спал, устал я, устал».