– Приехали барин! -прервал повесть Яков.
– Ага, -буркнул Данила и оглянувшись по сторонам, словно очнувшись от сна, спросил у извозчика: -Давно здесь стоим-то?
– Да, пару-минут как подъехали, -ответил извозчик.
– Обожди Яков немного – дай поразмыслить.
Данила протер глаза, выдохнул впечатления и взглянул на Любовь: осанка её была грациозно вытянута, а глаза, с какой-то надеждой, смотрели в его сторону. Ещё в середине её повести, какое-то чувство жалости поселилось в нем, ему захотелось помочь женщине, вытянуть её из болота, но кроме слов у него ничего не было. Можно было конечно, попробовать, предложить ей работу в его магазине, но делать этого он не стал, какие-то сомнения удерживали его от этого шага и колебания эти объяснить он не мог, просто чувствовал, что делать этого ему не стоит. «Да и она, вряд ли ожидает этого предложения, зачем ей такое?.. Слишком уж она много видела в жизни, из облаков в грязь упала и едва ли её корм земной соблазнит. Да уж, жизнь вещь изменчивая. Но что виной этому, ведь не все в воле людской? Сначала вступил в лужу, потом одной ногой в грязь, следом вторую испачкал и оглянуться не успел, как измазан ею уже до макушки. И это человека уже никак не смущает, вот лужа смущала, ботинок в грязи был не приятен, а коль по уши в болоте стоишь, то это нормально – привык как бы, смирился. Привычка, именно она, самый коварный наш враг. Сила её велика, а хитрость совсем незаметна, она подобно невидимой паутине окутывает сущность людскую и меняет её по подобию своему. Мозг втягивается абсолютно во все: хорошее, сомнительное, плохое и даже в откровенное зло. Именно благодаря привычке – зло становиться нормой», -размышлял Данила. Секунды размышлений превратились в минуту, а минута растянулась вязкой древесной смолой и каждый взгляд его, стоило ему только упасть на Любовь, наполнялся неистовым вожделением к её стройному телу; однако страсть эта длилась всего лишь мгновение, на смену ей, практически сразу, пришло лютейшее отвращение, словно по телу его одновременно пронеслась тысяча скользких червей, выбравшихся на свет из переполненной компостной ямы; но и омерзение это длилось всего лишь мгновения, на смену ему вновь приходило сочувствие. И вновь, все по кругу: сострадание, одержимость, грязь, сожаление, страсть, мерзость…
По салону машины распластался приятный аромат вишни, а следом за ним залетел речной бриз; Яков сделал несколько жадных затяжек своей резной трубкой, отложил её в сторону (на торпеду машины) и вдоволь да с наслаждением, легкие его набрали свежего воздуха. Руки Любы скользнули в свою мокрую сумку, очевидно тоже намереваясь достать свой мундштук, но доставать ничего не стали; фигура её словно замерла, лицо застыло в каменном изваянии, а глаза даже не смея моргнуть смотрели вперед. Совсем не торопясь, Яков разворачивал шелестящую обертку черного цвета с красной надписью «Русь». Глаза Любы расширились, лицо покрылось пурпурным румянцем, уголки рта непроизвольно содрогнулись жадной улыбкой, а в горло провалился тяжелый комок. Развернув этикетку и будто наслаждаясь грядущим моментом, Яков вертел леденец пред своими глазами; через зеркало заднего вида, на устах его, светился хищный оскал. Бесконечные пять секунд времени крутил он в руках карамель и за это время, Данила как следует рассмотрел конфету в грубых пальцах извозчика: розовая, почти телесного цвета конфета, имела выступающие синие прожилки которые казалось пульсировали, а утолщенный край леденца имел совсем другой цвет, почти красный и головка эта словно дышала, она содрогалась, стараясь как можно быстрее запрыгнуть в ближайший открытый рот. Только сейчас он заметил поразительное сходство конфеты с тем что видел каждое утро и ещё по шесть-семь раз на день. Лицо Данилы совсем непроизвольно начало кривиться веселой улыбкой и легкий смешок вот-вот готов был прорваться наружу.