Яков положил леденец в рот и причмокивая начал сосать. Люба словно начала пробуждаться с гипноза: не отрывая взора, глаза её моргнули раз, следом второй, потом начали хлопать один раз в секунду, а горло её шумно и едва успевая глотало потоки слюны. Слушая нескрываемые и весьма громкие причмокивания, смотря на одолевающий Любу мандраж, губы Данилы уже сплелись широкой улыбкой, которую он уже не скрывал. Пальцы женщины, с неистовой силой, впились в кожаное кресло на котором она сидела, вены на висках подобно стальным канатам разрывали нежную кожу, пот градом потек по лбу, носу, щекам. Молниеносно она оказалась на коленях, руки начали рвать рыжие кудри, царапать грудь, все тело дрожало и с надрывом в голосе, она начала взывать к Якову:
– О боже! У тебя есть, вижу что есть… дай мне хоть одну, всего лишь одну! Умоляю, дай мне конфету, всего лишь одну, будь милостив, проси что хочешь, всё сделаю! Слышишь всё… всё сделаю! Дай мне только конфетку, умоляю тебя дай мне, дай!..
– Ах ты подстилка уличная, ты ещё и подсела, -мотая головой буркнул Яков и причмокнув леденцом обратился к Даниле: -Гнать её надо барин, гнать!
– Так гони, гони -царапая себе грудь взмолилась женщина. -Можешь использовать меня, что хочешь делай со мной, что хочешь, слышишь… Леденца только дай! Умоляю тебя, заклинаю всем что тебе дорого, дай мне хоть один леденец, дай мне, дай…
В одночасье, былой задор и веселье прошли, на смену им пришла некая жалость и сострадание, которое впрочем граничило с брезгливостью да презрением и вот-вот готово было сорваться в их пропасть. Рука Данилы скользнула в карман и нащупала в нем горсть конфет, вытащив наружу две карамельки он протянул их беснующейся Любе.
– На, держи вот! -уста Данилы попытались выразить добрую улыбку, однако вышла неуверенная и какая-то надменная ухмылка.
– Ааа… Русь… Рус… ру… -начала несвязно вопить женщина.
После она вырвала из рук конфеты и не снимая обертки, начали пихать их себе в рот. Одна из конфет упала на пол, отскочила к ногам Данилы; он попытался было отодвинуться, но совершенно случайно, нога его опустилась на конфету и растоптала её. Разжевывая конфету в бумажке, скрипя зубами и мусоля этикетку во рту, она бросилась к ногам Данилы, туда где валялся раздавленный леденец. Дрожащими руками она развернула обертку и начала сыпать осколки леденца себе в рот, добрая половина которых просыпалась на пол, прямо к ботинкам Данилы. С безумными глазами она бросилась вниз, припала к грязным ботинкам, начала лизать их подошву.
Данила смотрел сверху вниз не испытывая ничего кроме отвращения, острого омерзения, подобно тому как стекло назойливо ерзает по стеклу; где-то вдалеке витал ещё стыд, но лишь зато, что ещё пять минут назад он готов был её трахнуть.
– А ну-ка барин, сейчас-то я её выкину! -отворив задние двери и взяв Любу за шкирку молвил Яков.
Она вцепилась ногтями в пол как голодная кошка, которую насилу пытаются оттянуть от миски с едой и продолжая лобызать обувь Данилы пыталась что-то сказать, однако наружу прорывалось лишь неразборчивые звуки, похожие на коровье мычание. Со всей силы Яков вырвал женщину из ног барина и выбросил её из салона машины. Она упала на мокрый тротуар, прямо в грязную лужу, тут же глаза её метнулись обратно, в сторону сидящего на кожаном кресле Данилы и сейчас взор женщины выражал сплошное уныние, какую-то обреченность, угасающую надежду. Едва задняя дверь затворилась, как на лице Данилы возникла злая ухмылка.
Выгодное предложение
Он стоял у подножия огромной каменной глыбы, пред тем самым постаментом, где вчера днем, его близкий друг детства, Лева Бронштейн, извергал свою пламенную речь о свободе. Прохладный ветер просвистел мимолетно, напомнив ему тонкий звук свирели на которой когда-то играл его папа. Мелодия ветра врезалась ему в уши, а её тонкая нить прошила горячее сердце, подняла из глубин подсознания детские воспоминания: отец играет на бамбуковой дудочке, его тонкие пальцы изящно скачут по её отверстиям, взгляд его полон веры и устремленно смотрит вперед, в сторону матери, она улыбается и её глаза, переполненные любовью, отвечают ему взаимностью.
Музыка сия растворилась внезапно, ветер исчез, из-за хмурых облаков улыбнулся жизнерадостный солнечный лик и в одночасье, все вокруг, заполнил рев оголтелой толпы. Люди были повсюду, они окружали его со всех сторон, недовольный гомон глушил даже мысли, не давая возможности сконцентрироваться на чем-либо; гвалт этот сливался единым неразборчивым шумом, который выражал нарастающее негодование публики. Глаза Данилы начали хаотично метаться по сторонам, но везде было одно и тоже. Темные субстанции с блеском в глазах брезжили дикой энергией, словно морские волны пред зарождающимся штормом. Серая масса медленно двинулась вперед. Данила начал прорываться наружу, против движения безликой толпы, он двигался вбок, насилу раздвигая плотный людской поток. Однако, как вчера, вырваться наружу быстро не выходило. «Давно ли я здесь?.. Когда я приехал сюда и зачем, хотя вроде же собирался… хотел увидеться с Левой. Но как, как я здесь оказался?.. Как?!»