С трудом он пробрался на волю, вдохнул глоток свежего воздуха и только сейчас, смотря со стороны на массу людскую, он осознал что совсем ничего не помнит. Последним воспоминанием были просящие глаза проститутки. Он постарался вспомнить дальнейшее, но как он ни старался, ничего не выходило, огромный пласт дня словно вырезали из его сознания, а на его месте, сейчас, зиял пустой белый лист.
Пройдя с два-десятка шагов, он остановился около старой облезлой лавки, около которой стояло переполненное мусорное ведро: груды окурков, смятые банки пива, стекло от разбитых бутылок, скомканные стаканчики из под кофе, скорлупки от семечек и яблочные огрызки валялись диаметром в пару метров. Он постарался отыскать средь толпы своего друга детства, но с пол-минуты побродив глазами по огромной толпе, он оставил эту затею и решил присесть на скамью. И едва он начал садиться, как тут же остановился. Сзади раздалось проницательное кошачье мяуканье. Повернувшись лицом к скамейке он увидел ту самую кошку, которая вышагивала пред ним накануне и вроде как совсем уж недавно, буквально считанные минуты назад. Он присел рядом, по правую сторону от животного, пнул ногой пустую жестяную банку и стал наблюдать за протестным движением. Кошка положила свою мохнатую мордочку ему на колени и начала нежно мурлыкать, словно пытаясь донести что-то важное, но на своем, отнюдь непонятном ему языке.
Подле разгоряченной толпы, всего в нескольких метрах сбоку, шагал невысокий мужичок в черной мантии, полный живот его выступал едва ли не на пол метра вперед, пухлые румяные щеки подпирали глаза, засаленная черная борода блестела издалека и тянулась до самой груди, а на голове его был черный цилиндр с большим золотистым крестом по самому центру. Таких персонажей он помнил ещё с малых лет, да и дед, когда был ещё жив, много рассказывал ему про канувший в лета и уже давно позабытый институт, какой-то там церкви, название которой вертелось у него в голове, но сейчас, как он ни старался, вспомнить точные слова деда, название организации сей, ему не удавалось. Помнил он лишь, что люди эти когда-то назывались батюшками да попами и были они все проходимцами да шарлатанами, просящими подаяние якобы для содержания Бога. Так во всяком случае утверждал его дед, да и отец был с ним солидарен. Папины слова до сих пор стояли у него в голове: «Посредников, в общении с Богом, быть не должно». Данила же в целом, скептически относился к теории высшего разума, не то чтобы он напрочь его отрицал, но и не было в нем веры слепой, а доносящиеся через забор слухи лишь подтверждали его убеждения.
Пузатый мужик в черной рясе, медленно шагал в унисон людской массе, настойчиво размахивая руками и громко кричал в адрес идущего марша:
– Окститесь, окститесь!.. -толстячок остановился на месте, прямо напротив Данилы, буквально в шагах двадцати и продолжив махать руками, начал ещё сильнее, почти во все горло, орать: -Образумитесь рабы божьи, неправедно поступаете вы, смуту да раздор в мир этот несете! В послушании да смирении смысл бытия людского, в чистой и безграничной вере скрыт секрет сего мироздания. Да очиститься душа ваша грешная милостью божьей, велением владыки нашего…
– Да закрой рот свой, дебил полоумный! -донеслось из толпы.
– Пошел вон – жук навозный! -прокричал кто-то следом.
– Окститесь, окститесь люди добрые!.. -ещё громче продолжил взывать к толпе толстячок. -Неразумно поступаете вы, гнев вами правит, против воли Божьей идете вы… против нашего князя великого!
И едва он упомянул слово «князь», как из толпы вышло три мужика. Двое из них были среднего роста с широкими плечами, возрастом около сорока, а сбоку от них, отставая на шаг, шел щуплый паренек, совсем ещё юноша. Кулаки их были сжаты, а лица выказывали презрительное недовольство. Завидев гостей, поп тут же смолк и застыл на месте как вкопанный. Троица не на миг не разжимая своих кулаков, широко шагала вперед, уверенно набирая темп, как бы опасаясь что жертва их предпримет попытку бежать. Толстячок медленно попятился прочь. И едва Данила успел моргнуть один только раз, как вся троица уже настигла попа, короткий удар поддых свалил того наземь и два мужика, те что были покрепче, бросились мутузить ногами мягкий черный мешок. Тот же закрывался руками и взывал в своих мольбах то к Богу, то к князю великому.