Мы подошли к сцене.
Жанна что-то рассказывала — про музыку, про то, как диджей объявляет девушек, как важно время выхода, как голос делает первый толчок, как шутка снимает напряжение.
Я слушала, но звуки будто проходили сквозь пелену.
И вдруг зажёгся красный свет.
Резкий, густой, как кровь на бархате.
Голос диджея прорезал воздух — взрывной, шутливый, с тёплым сексуальным оттенком.
И в тот же миг девушки, сидевшие в зале, поднялись, скинули остатки одежды и вышли на сцену.
Я застыла.
Всё, что происходило, казалось слишком реальным, слишком красивым и слишком невозможным одновременно.
Что-то древнее, почти языческое.
Внутри всё гудело, сердце билось в сто раз сильнее.
Я не могла отвести взгляд — как будто сама стала частью ритуала.
Эта ночь пролетела, как единый миг — в красном свете, ароматах духов, в дыме и сотнях взглядов.
Как сон, где всё слишком живое, чтобы быть правдой.
…Будильник.
Резкий звук будто режет воздух.
Я открываю глаза. Комната. Потолок. Тишина.
Я дома.
Тёплое серое дневное солнце на шторах, слабый запах кофе из кухни.
Смотрю на часы — 15:00.
Лежу и думаю: «Вот и прошла моя первая ночь».
Но внутри остаётся что-то странное — будто часть меня всё ещё там, под красным светом, в звуке басов и чужих взглядов.
И я не понимаю, где проснулась на самом деле — здесь или всё ещё там, в клубе.
Глава 4. Голос в тишине
Иногда я думаю, что у каждой из нас есть свой первый звук.
У кого-то — хлопок шампанского, у кого-то — шёпот за ухом.
У меня — бас из колонок «Рус. Стриптиза» в тот вечер, когда я впервые переступила порог клуба.
Я — Жанна.
И если честно, с того момента всё пошло под уклон — красиво, шумно и без права на паузу.
Тогда я была новичком — менеджером без опыта, с дрожащими руками и головой, набитой правилами приличия.
А Геннадий Геннадьевич, директор, бывший военный с тяжёлым взглядом и неожиданно мягким голосом, сказал мне:
— Не жалей себя, Жанна. Здесь это не работает.
И ушёл, оставив меня в шуме, где свет казался ярче воздуха.
Платье, которое выдали, было не моим — чуть тесное, пахнущее чужими духами, сладкими и приторными, как вечер, где уже всё решено.
Я стояла у сцены и думала только об одном — как бы никто не понял, что я боюсь.
В тот вечер я впервые увидела, как устроен этот мир.
Девушки смеялись, мужчины платили, и казалось, что всё вращается вокруг блеска и смеха.
А я просто стояла — между светом и тенью — и училась не моргать.
Когда сегодня в зал вошла Маша, я вспомнила тот миг.
Белые волосы, аккуратные движения, взгляд, в котором ещё не поселилась усталость.
Она выглядела так, будто за ней тянулся собственный свет — не яркий, не вызывающий, а ровный, тёплый.
Я не сказала ей, но узнала себя.
Ту, что когда-то думала, будто сможет пройти по краю и не оступиться.
Блять, как же это смешно.
Все мы так думаем вначале — пока первый раз не провалимся в яму, а потом делаем вид, будто упали специально.
Поначалу я просто наблюдала.
Она стояла у бара рядом со мной — немного зажато, но сдержанно, с тем внутренним достоинством, которое редко встретишь в таких местах.
— Не бойся света, — сказала я ей, сама не заметив, как слова сорвались.
Она кивнула, и губы дрогнули — вежливая, но чуть растерянная улыбка.
«Пай-девочка», — подумала я.
Сразу видно — ещё верит, что добро побеждает, а честность — это стратегия, а не диагноз.
— Просто работай спокойно, — добавила я, и тут же усмехнулась сама себе.
Как будто спокойствие здесь вообще возможно.
Иногда ловлю себя на том, что выдаю дежурные фразы, как мелочь из кассы: без сдачи, без смысла.
— Я постараюсь, — ответила она тихо.
Голос — чистый, светлый, даже немного... неправильный для этого места.
И мне стало не по себе.
Я смотрела на неё и думала: господи, вот же ты, блядь, сама себе напоминание о том, какой когда-то была.
Хотя кого я обманываю — давно уже не была.
Я допиваю остатки воды — лёд давно растаял.
Зал почти погрузился в темноту, только неон над сценой продолжает лениво мигать.
Иногда мне кажется, что клуб не засыпает — просто делает вид.
У него, как у нас, бывают бессонные ночи.
Полы блестят после уборки, зеркала в полутени — будто окна в другой мир.
На них остаются следы дыхания, помады, пальцев — память тел, запахов, шёпотов.
Я часто думаю, что бархат, кожа, металл — всё это впитывает чужие истории, как губка.
И где-то там, под слоями пыли и лака, ещё звучат голоса тех, кто когда-то здесь танцевал, смеялся, плакал или просто ждал утра.