Может, поэтому я всё ещё здесь.
Чтобы помнить.
Я открываю блокнот и пишу пару строк:
«Белые волосы. Голубые глаза. В зале стало тише».
Кладу ручку, смотрю на фразу.
Всё. Хватит.
Я часто ловлю себя на том, что думаю о Маше больше, чем положено.
Смешно — будто это моя обязанность: наблюдать за очередной «новенькой» и гадать, через сколько месяцев она начнёт смотреть в зал с тем же выражением, что и я.
Но дело, наверное, не в ней.
Дело во мне.
Я-то знаю, что мы не похожи.
Хотя, конечно, мне хочется верить, что похожи — удобно ведь.
Так будто оправдываешь себя: вот я тоже когда-то была чистой, просто жизнь закалила.
Да хер там.
У Маши в глазах — вера.
А у меня там давно только опыт и доля циничного юмора.
Я выросла не в квартире с борщом и книжным шкафом, как она рассказывала, — у нас дома пахло деньгами, духами матери и вечными командировками отца.
Всё было: няни, частная школа, поездки за границу.
А вот тепла — не было.
Я рано научилась делать вид, что мне и не нужно.
Уже в институте я знала, что внимание мужчин — это валюта.
Кто-то коллекционирует марки, а я собирала взгляды, комплименты и опыт.
Не специально — просто это выходило само собой.
Меня тогда звали сучкой — с уважением, без злобы.
Наверное, они были правы.
Когда Маша стояла рядом у бара, вся аккуратная, собранная, со своим этим светом — я почувствовала, как внутри меня поднимается старая, забытая ревность.
Ревность не к ней — к себе, прежней.
К той, которая верила, что всё можно контролировать.
Что можно выбрать, где заканчивается игра.
А потом я рассмеялась. Тихо.
Потому что если бы кто-то тогда сказал мне, что через десять лет я буду стоять в этом же клубе, только по другую сторону бара — я бы показала ему средний палец и пошла танцевать дальше.
Жизнь, сука, умеет шутить красиво.
Я затушила сигарету и усмехнулась — привычка, что ли.
Геннадий Геннадьевич когда-то сказал:
— У тебя глаза как прожекторы, Жанна. Только смотри, не спали сама себя.
И, кажется, я всё-таки спалила.
Иногда мне кажется, что мы с Машей не в одной истории, а в разных главах одной и той же книги.
Просто моя — уже зачитана до дыр, а её — только открылась.
Я не хочу, чтобы она стала мной.
Но, может быть, именно поэтому я всё ещё здесь — чтобы напомнить себе, что не всё теряется.
Я выключила лампу, взяла куртку и вышла.
На улице стоял тот самый час, когда ночь уже не властвует, а утро ещё не пришло.
Воздух пах рекой — влажно, прохладно, с лёгкой примесью железа и свежести.
Ростов в такие часы будто выдыхает.
Тишина густая, вязкая, и даже ветер двигается лениво, словно не хочет разбудить город.
Я шла вдоль набережной.
Мои шаги раздавались гулко по холодной плитке, будто подтверждая, что я ещё здесь — живая, настоящая.
Где-то вдалеке начинали гудеть первые маршрутки, на реке лениво крутился пароход, а с противоположного берега доносились крики чаек.
Под ногами поблёскивала утренняя роса.
Город просыпался медленно, как после бурного сна.
Я достала сигарету, прикурила и вдохнула глубже, чем стоило.
Дым был горьким, обжигающим, и в то же время родным.
После смены он всегда такой — первый вдох после бесконечного шума.
Сигарета — мой способ вернуться в себя.
Когда-то я тоже гуляла здесь — не после клуба, а просто так.
С подругами, с парнями, с бутылкой вина.
Мы были дерзкие, шумные, уверенные, что жизнь впереди бесконечная.
Помню, как однажды купались ночью прямо здесь, у причала.
Вода была ледяная, липкая, пахла мазутом и свободой.
Потом сидели на бетонной плите, пили из горла и смеялись до боли в животе.
Я тогда думала, что всё самое важное уже случилось — что буду смеяться вот так всегда.
Папа тогда уже почти не жил дома.
Мама всё чаще пила — вино по вечерам, потом что-то покрепче.
Она любила повторять: «Ты у меня не пропадёшь, ты красивая».
Смешно. Как будто красота когда-то кого-то спасала.
Я рано поняла, что спасать себя придётся самой.
И с тех пор привыкла не просить, не ждать, не верить.
Звучит как строчка из старой песни «ТАТУ», да?
Только там про подростковую боль, а у меня — про взрослую усталость.
Но, по сути, одно и то же.
Просто потом ты перестаёшь кричать под дождём и начинаешь идти молча.
Может, поэтому я так хорошо вписалась в этот бизнес — тут всё просто: или ты, или тебя.
И всё равно, бывает, ловлю себя на том, что хочу, чтобы кто-то просто подошёл и сказал:
— Жанна, хватит.
Но таких, кто может, нет.
А если и есть — им давно всё равно.