— Ну что, проходи, садись, — сказала она наконец. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой, чуть тянущий гласные. Он прозвучал так, будто мы уже знакомы, будто это не собеседование, а продолжение начатого разговора.
Она указала на диван, я сделала шаг и поймала себя на том, что волнуюсь больше, чем перед экзаменами в университете. Жанна чуть прищуривается и добавляет, уже мягче:
— Не волнуйся. Здесь все сначала теряются.
Чёрная кожа дивана блеснула в свете лампы. Она выглядит идеально гладкой, как будто её протирали каждую ночь. Я опускаюсь — и чувствую, как холод кожи прорывается сквозь тонкую ткань платья. Диван поддаётся подо мной, мягкий, упругий, но всё же сдержанный, как дорогая мебель в офисах, где сидеть разрешено, но расслабляться — нет. Я слегка скольжу ладонью по подлокотнику: он холодный, прохладная поверхность отражает свет, будто это не просто мебель, а часть декора, требующая уважения.
Жанна обходит стойку и садится напротив. Движение плавное, как будто это её личная сцена. Она слегка поправляет юбку, опускаясь на край, потом закидывает ногу на ногу — каблук тонко щёлкает о плитку, и этот звук в тишине кажется почти музыкальным.
Она откидывается на спинку, но взгляд остаётся прищуренным и внимательным. Смотрит прямо в глаза — не дерзко, но так, что я чувствую себя раскрытой до конца. Её поза кажется одновременно расслабленной и властной: лёгкий наклон головы, плавное движение руки, когда она убирает со лба прядь волос, и хищная уверенность в каждом её жесте.
Я понимаю: она изучает меня. Не просто как собеседницу на работу — как женщину, как часть этого мира. И от этого у меня внутри странное ощущение: я пришла сюда как менеджер, а её взгляд будто примеряет меня к другому амплуа.
Жанна смотрит на меня с прищуром, её каблук всё так же тихо постукивает, задавая ритм. Она медленно улыбается и произносит:
— Красивая ты.
Я чуть моргаю, не зная, что ответить. Она говорит это спокойно, без комплиментарного тона — скорее как диагноз.
— Волосы у тебя необычные. Белые, почти серебряные. В зале свет упадёт — и будут сиять. Не спрячешься.
Я машинально трогаю прядь у виска. Она права: мой цвет всегда был слишком светлым. В школе дразнили «пепелка», в университете подруги завидовали. Но сейчас, здесь, я ловлю себя на мысли: зачем она мне это говорит? Я ведь пришла менеджером.
Внутри поднимается странное чувство — будто меня рассматривают как одну из девушек для сцены, а не коллегу.
— И глаза у тебя хорошие, — продолжает Жанна. — Голубые. Живые. Такие на клиенте задерживаются.
Я напрягаюсь ещё сильнее.
— Я ведь… я сюда на менеджера, — вырывается у меня.
Жанна усмехается, подаётся вперёд и кладёт локоть на подлокотник дивана.
— Я знаю. Но пойми, Маш, здесь всё начинается с внешности. Даже менеджер в этом клубе — часть картинки. Если ты выйдешь к бару — ты лицо. И гости это видят.
Я молчу, чувствуя, как внутри то ли стыд, то ли злость — будто меня проверяют на прочность.
Жанна делает паузу, потом выпрямляется и уже более деловым тоном добавляет:
— Но менеджер — это не девчонки на сцене. У нас всё по-другому. Здесь порядок. Здесь дисциплина. Мы с тобой будем работать через ночь. Сегодня, например, моя смена. Завтра — твоя. И так будем чередоваться. Я должна быть уверена, что если я оставлю бар чистым, ты его не завалишь.
Она снова кидает короткий взгляд, от которого хочется подтянуться.
— Красота — это бонус. Но главное — умение держать зал. Девчонки разные: одна заплачет, другая набьёт себе цену, третья выскочит с похмелья. Гости ещё веселее: кто-то платит молча, кто-то цепляется. И всем этим надо управлять. Понимаешь?
— Понимаю, — киваю я, и голос у меня чуть тише, чем хотелось бы.
Жанна улыбается уголком губ.
— Вот и отлично. Тогда скажи честно: справишься?
Внутри сердце колотится. Я снова чувствую этот тягучий запах ванили и пудры в воздухе, и он будто подталкивает меня к ответу.
— Справлюсь, — говорю я, и сама удивляюсь, насколько уверенно это звучит.
Жанна слушает мой ответ и молчит дольше, чем нужно. Смотрит так, будто пытается что-то вытащить из глубины моих глаз. Потом чуть наклоняет голову и усмехается — не зло, а так, словно знает какой-то секрет.
— Справишься, значит, — протягивает она. — Ты знаешь, Маш, все так говорят. Все, кто сюда приходит, садятся напротив и кивают. «Да, справлюсь. Да, легко». А потом проходит неделя — и кто-то сбегает, кто-то ломается, кто-то просто растворяется в этой атмосфере.