Я стараюсь не смотреть в ту сторону, где он стоял, но взгляд всё равно возвращается, как маятник.
Зачем?
Наверное, потому что есть люди, которых не ждёшь, но сразу узнаёшь — не по лицу, не по глазам, а по ощущению.
Как если бы тебя выдернули из сна, но ты не до конца уверена, где реальность.
И вот в этом ощущении — страх.
Не резкий, не панический, а тот самый, который я помню с детства.
Когда казалось, что жизнь только начинается, и каждая новая секунда может перевернуть всё.
Я вспоминаю тот день.
Ростов, лето. Воздух пахнет пылью, сладкой ватой и подсолнечным маслом.
Мы с подружкой, Светкой, идём в парк на окраине — тот, где старые аттракционы скрипят при каждом порыве ветра.
Тогда это казалось волшебным местом.
Металлические арки с облезшей краской, колёса обозрения, и этот огромный плакат: “Американские горки. Только для смелых.”
Я стояла в очереди, глотая слёзы от страха, и при этом знала — всё равно сяду.
Потому что если не сяду — потом буду жалеть.
Помню, как вагончик дёрнулся, и сердце ушло вниз, будто я оставила его там, на платформе.
Металл был горячим от солнца, колёса гремели, волосы хлестали по лицу, а я смеялась — громко, отчаянно, от ужаса и восторга сразу.
Тогда я впервые поняла: страх и жизнь — одно и то же.
Если не боишься, значит, не чувствуешь.
А если чувствуешь, значит, живёшь.
И сейчас то же самое.
Сердце где-то между горлом и животом, ладони влажные, мысли путаются, но я не хочу, чтобы это закончилось.
Как будто внутри всё кричит — ещё! Ещё раз!
Только теперь никакого аттракциона нет.
Есть свет, запах алкоголя и человек, который посмотрел на меня так, будто знает, как я дышу.
Может, это и есть тот самый момент, когда жизнь снова предлагает испытание — сесть в вагончик, не зная, где будет поворот.
Я делаю вдох, чувствую, как шампанское в бокале теряет пузырьки.
Воздух стал плотнее, тяжелее.
Сквозь музыку доносится чей-то смех, фраза, звон стекла, но всё звучит как из-под воды.
И мне кажется, если сейчас закрыть глаза, я снова окажусь там — над городом, в петле горок, с раскрытыми ладонями, на грани страха и восторга.
Только теперь вниз летит не тело, а душа.
Музыка уже играет. Не громко — ровно настолько, чтобы гости могли говорить, но клуб звучит, живёт.
Я смотрю на танцовщиц — кто-то уже на сцене, кто-то смеётся у зеркала. Всё идёт своим ходом.
Но внутри у меня — странная неровность. После разговора с Иваном я чувствую себя будто слабо под током: вроде бы ничего не происходит, но всё тело помнит, что было напряжение.
Я оглядываюсь — Вити за пультом нет. Звук идёт, значит, он где-то рядом.
Надо бы пройтись, посмотреть, как работают официанты, кто где задержался.
Я выхожу из-за стойки и направляюсь к гримёрке. По пути вижу — парочка девчонок действительно сидят с телефонами.
Вот же, как всегда.
— Девочки, — говорю я, не громко, но так, чтобы услышали, — если Жанна увидит, вам опять будет выговор.
Одна поднимает глаза, делает виноватое лицо, вторая быстро прячет телефон.
— Всё, поняли, — бормочет она.
— Отлично, — киваю. — Через пять минут старт следующего сета. Не тяните.
Выдох.
Иногда я забываю, что вообще-то я не просто девочка на подхвате. Я теперь должна следить за всем этим — чтобы всё дышало ровно, не сбивалось.
Возвращаюсь обратно к бару — и сталкиваюсь с Витей.
Он идёт из-за сцены, держит в руках планшет с плейлистом.
Останавливается напротив, кивает.
— Проверяешь порядок? — говорит спокойно.
— Да. Девочки расслабились. — Я усмехаюсь. — Думают, если вечер пошёл, можно отдохнуть.
Он смотрит внимательно, с лёгкой тенью улыбки.
— А ты не расслабляешься, да? Всё в работе.
Я чувствую — под этим спокойствием что-то есть. Не вопрос, не укол, просто заметка, но с подтекстом.
— Работа должна быть сделана, — отвечаю, чуть пожав плечами. — Разве не в этом смысл?
— В смысле, да. Только иногда смотришь на людей — и видно, что они уже давно делают что-то не ради работы.
Я смотрю на него.
— Ты сейчас про кого?
— Про никого. — Он делает паузу, чуть прищуривается. — Или, может, про одну.
Он говорит мягко, но взгляд цепкий, с каким-то теплом, которое он, кажется, не успевает спрятать.
— Ты чего, Вить? — спрашиваю тихо. — Ревнуешь?
Он усмехается, будто старается отвести разговор в сторону.
— Ревную? Кому? К гостю, который даже имени твоего не запомнил?
Я чуть прикусываю губу, стараясь не улыбнуться.
— А ты откуда знаешь, запомнил он или нет?
— Потому что видел, как он смотрел.
— А как он смотрел?
— Так, — отвечает он после короткой паузы. — Как будто ты для него — не человек, а вопрос, на который он хочет найти ответ.