— Куда уходить?
— Просто уходишь.
— Иван…
— Нет, — он качает головой чуть-чуть. И это не «нет, не спрашивай». Это «нет, не паникуй».
А у меня, наоборот, под кожей уже начинается дрожь. Тонкая, быстрая, как перед тем, как аттракцион вот-вот сорвётся вниз.
Я ловлю себя на том, что дышу короче.
— Это из-за тех? — киваю взглядом в сторону вип-столика, где двое в костюмах сидят так, будто они не гости, а аудиторы.
— Не твоё, — говорит он.
— А чьё?
Он не отвечает.
Просто отходит. Оставляет меня у стойки, не оборачиваясь.
Это, наверное, и есть самое неприятное: он уходит не потому что злится. Он уходит, потому что сейчас не до меня.
Я ему не приоритет.
И это бьёт сильнее, чем если бы он сказал «между нами всё кончено» в лоб.
Полвторого.
Зал в максимуме.
Девочки работают идеально. Даже те, кто обычно в начале смены «раскатывается», сегодня улыбаются и клеятся к столам как глянец, без сбоев. Кто-то смеётся в ухо, кто-то сидит на коленях, кто-то льёт шампанское медленно, как в рекламе.
Бармены двигаются быстро и почти бесшумно, как слаженная кухня. Лёд хрустит в ведёрках, бокалы стукаются у стойки, горлышко бутылки касается кромки фужера, и этот звук — чистый, высокий, как клинок. Каждый жест — точный.
Охрана изменила позицию. Они теперь не у стен. Они ближе. Это мне не нравится.
И я понимаю вдруг: здесь всё доведено до совершенства.
Слишком.
Слишком гладко.
Слишком правильно.
Слишком безошибочно.
Это уже не ночь. Это постановка.
И в этот момент я думаю: а кто у нас зритель?
Я глотаю воздух. Он тёплый, сладкий, пахнет потом, дорогим парфюмом и тем особым клубным запахом, который я уже узнаю как родной: чуть ваниль, чуть кожа, чуть сахар, чуть грех.
За стойкой ко мне подходит Лиза. Не как обычно «ма-а-аш, слушай что у меня было», а почти вплотную, так, что её волосы щекочут мне шею.
— Что-то не так, да? — шепчет она.
— Да, — шепчу я.
— Ты понимаешь, что именно?
— Нет.
Она коротко кивает. Ни тени дурашливости.
— Тогда просто держись ближе к выходу, ладно?
— Лиз…
— Пожалуйста, — и вот это «пожалуйста» от неё звучит как сирена.
И вдруг где-то глубоко, из живота, как будто сквозь все фильтры вежливости,
вырвалось тихо, почти шёпотом:
— …блядь.
Даже не вслух — внутри себя.
Ненормально. Не похоже на меня.
Я вообще не матерюсь.
Но это было не слово, а реакция — на то, что всё слишком быстро, слишком странно.
Почему Лиза здесь? Почему она говорит «держись ближе к выходу»?
Почему Иван смотрит на меня, как будто знает, что будет дальше?
Почему Жанна шепчет про протоколы?
Почему все как будто знают, что за спектакль идёт —
а я единственная в зале, кто не видел сценарий?
Я чувствовала себя героиней иммерсивного театра,
в котором все играют свои роли —
и все эти роли почему-то крутятся вокруг меня.
Только я — не актриса. Я зритель, которого случайно вытащили на сцену.
Я открываю рот, но не успеваю.
В этот момент свет на секунду дёргается.
Всего на секунду. Настолько коротко, что обычный гость даже не заметил бы, решил бы, что это часть шоу. Но я вижу. Потому что я теперь из команды. Потому что я теперь внутри.
Неон на долю секунды мигнул.. Бас проваливается. На сцене звук на полудыхании, как будто кто-то выдернул кабель и тут же воткнул обратно. Охрана синхронно меняет стойку — шаг полвправо, плечи развёрнуты, взгляды на зал, не на сцену.
Я чувствую, как у меня по позвоночнику пробегает тонкий ток. Холодный.
Я автоматически ищу глазами Ивана.
Он не там, где был.
Минуту назад он сидел у вип-столика с теми двоими. Сейчас его там нет.
Я нахожу его взглядом у шторы, ведущей в служебный коридор, тот самый, куда персонал уходит «только для своих». Он стоит полоборота ко мне. Смотрит на меня. Взгляд — тяжёлый, прямой.
Он медленно качает головой.
Раз. Медленно. Чётко.
Нет.
И исчезает за шторой.
Просто растворяется.
Как будто его туда втянуло.
И мне в этот момент становится по-настоящему страшно.
Не из-за денег, не из-за гостей, не из-за того, что «сейчас будет скандал».
Страшно на уровне тела. Живот сжимается. Колени чуть подгибаются. Вкус металла во рту. Это не просто ночь, когда «мужики нажрутся, но мы как-нибудь вывезем». Это другое. И я не знаю правил этой игры.
Я держусь за край стойки, чтобы не потерять опору.
Лиза касается моей руки. Пальцы ледяные.
— Маша, — шепчет она. — Если будет херово — не геройствуй. Просто уйдёшь. Усекла?
Я киваю.
— Скажи «усекла», — тихо и зло повторяет она.