Ивана всё ещё нет. Каждый раз, когда открываются бархатные шторы, я машинально поднимаю глаза — и снова вижу не его. Новые гости, шумные компании, кто-то хлопает по плечу охранника, кто-то целует девушку прямо на ходу, а я продолжаю ждать, сама не понимая чего. Клуб живёт своим телом — горячим, потным, переливающимся светом. Басы бьют ровно, как сердце, дым струится по полу, касаясь ног и световые лучи режут зал на куски, в которых всё кажется чуть более реальным, чем жизнь.
Лиза мелькает между столами — в тёмной форме официанток, обтягивающие брюки, рубашка чуть расстегнута, волосы убраны, движения уверенные, точные, будто она всегда жила здесь. В платье она казалась девчонкой, а сейчас — женщина, хищная, спокойная, с тем холодком, который идёт от тех, кто умеет держать сервис и себя одновременно.
Жанна знала, кого ставить старшей. Лиза была хостес в Ростове, знала, как встретить, как успокоить, и главное — как не терять лицо, даже если всё рушится.
Теперь она координирует официанток, раздаёт короткие распоряжения, улыбается, подмигивает барменам. Но я вижу — где-то в её взгляде прячется та же тревога, что и во мне.
— Ты чего такая, будто похороны? — кидает она мне, проходя мимо,
и даже не ждёт ответа, исчезая в дыму.
Я улыбаюсь в пустоту.
Нет, не похороны. Просто ночь, которая тянется дольше, чем должна.
Она смеётся с официанткой, наклоняется к ней, что-то шепчет в ухо, обе хахочут. И со стороны кажется — обычная ночь. Стандартная. Мы работаем, гости пьют, музыка играет.
Только внизу живота у меня какой-то маленький ледяной узелок. Чистая интуиция. То самое животное чувство, когда ещё ничего не произошло, но организм уже знает.
Пахнет сладко. Пудра, сахар, карамель, кожа. Вот этот фирменный запах «Рус.Стриптиза», который потом намертво въедается в волосы и кожу. Я когда-то думала, что в Ростове он — про игру. Здесь он про деньги. В Москве он тяжелее. В Москве он пахнет как сделка.
Я поднимаю взгляд — и вижу его.
Рядом с ним двое. Кто они?. Новые друзья?. Один в серой куртке поверх футболки, коротко стрижен, широкие плечи, двигается «телом вперёд», как охрана. Второй — наоборот: в тёмном пиджаке, но слишком спортивные кроссовки. Такой тип, который хочет выглядеть «как все свои», но пальцы выдаёт — они всё время считают что-то в воздухе. Нервные такие пальцы, быстрые.
Жанна видит его почти одновременно со мной. И я ловлю этот микродвижение, как замедленный кадр.
Она как будто на полсантиметра меняет центр тяжести корпуса. Вроде бы осталась в той же позе, но я знаю: она перестроилась. Она встала в режим контроля. Она уже в бою.
Я не думаю. Я просто сползаю со стула, ставлю стакан на стойку и иду к ней. Это тоже уже мышечная память: если «серьёзный» пришёл — ты не изображаешь фон. Ты рядом с теми, кто принимает решения, и просто делаешь то, что скажут.
Я подхожу к Жанне, и она даже не поворачивает головы. Только шепчет, будто говорит в воздух:
— Стой рядом. Но не паникуй.
— Что случилось? — тихо.
— Просто стой. И ничего лишнего не делай.
Она говорит это спокойно, но голос у неё не такой, как обычно. Обычно в её голосе сталь. Сейчас — сталь с песком на зубах. Сухо.
Лиза тоже это чувствует. Хотя ещё секунду назад она смеялась так, что ахали гости, сейчас она в одну секунду встала от бара и сделала вид, что просто идёт в сторону стойки с подносами— но траектория её движения меняется. Она идёт ближе к нам.
Я смотрю на Ивана.
Он уже в зале.
Иван делает шаг, другой. Оценивает свет, сцену, людей за столами.
Я смотрю на зал его глазами.
За первым рядом сцены — компания. Они были уже час как. Четверо мужчин, явно не бедные. Один с часами, которые не просто дорогие — а демонстративно дорогие. Они пьют бурбон из толстого стекла, девочки на них сидят как кошки, причем не те «молодые испуганные», а тяжёлая артиллерия: уверенные, знающие, как держаться, как касаться плеча так, чтобы это стоило три нуля. Всё нормально. Таких мы видели.
Во втором ряду — не нормально.
Во втором ряду стол как будто не отсюда. Они же не вписываются. Не пьют. Не смеются. Не трогают девушек. И не дают трогать себя. Сидят чуть в пол-оборота, так, чтобы видеть вход, сцену и бар. На столе не бутылка, а одна закрытая коробка из чёрного пластика. И руки у них не выглядят расслабленно. У расслабленных руки болтаются, у них лежат на коленях, но плечи напряжены.
Эти не пришли «веселиться».