Бархат в полумраке ловит свет и держит его, как жидкость.
Я сижу. Руки на коленях. Колени сведены вместе, как учили когда-то в школе: «девочка должна сидеть аккуратно». Я слышу своё дыхание. Слышу, как тихо гудит кондиционер. Слышу, как где-то капает лёд в металлическое ведёрко.
Запах — сладкий. Ваниль. Пудра. Кожа. Тёплая карамель. Тот самый.
Медная ручка массивной двери поблёскивает слева. Она тяжёлая, лакированная, с полированными от прикосновений краями. На панели стены рядом тёмный глянец, в котором отражается неон мягким бордовым пятном.
Я знаю это место.
Я знаю эту сцену.
Это Ростов.
Это первая ночь.
Я не понимаю, как я здесь оказалась, но я точно знаю, где я.
Я поднимаю взгляд.
Жанна сидит напротив. Её волосы гладкие, тёмные, каре ложится идеально. Белая рубашка чуть расстёгнута, подчёркивая грудь. Юбка чёрная, узкая, сидит без единой складки. Она улыбается чуть в сторону, не прямо, мягко, но с этим своим спокойным «я всё держу».
Она облокачивается локтем на спинку дивана и смотрит на меня.
— Ну что, — говорит Жанна. — Сегодня твоя первая смена. Ты готова?
Я смотрю на неё.
Горло сухое.
Сердце колотится.
И у меня в голове вдруг разворачивается всё разом, как будто кто-то открыл все папки сразу:
Москва. Ночной клуб, похожий на арену. Зеркала под потолком. Сцена, как цирк. Пятьдесят девушек, каждая как отдельная планета. Иван с серыми глазами, которые смотрят не в тело, а в мысль. Жанна, у которой голос — сталь и песок. Лиза с жёлтыми наушниками и этой своей смешной «командорша». Свет прожектора, рвущий ночь. Вкус дыма. Звук выстрела. Запах крови. Пуля, идущая прямо на меня.
И вдруг — такая странная ясность.
Очень простая.
Очень тихая.
Я вижу свою жизнь в одной чёткой развилке.
Вот дорога, где я говорю «да».
Где я вхожу в этот мир до конца.
Где я перестаю быть «пай-девочкой», а становлюсь тем, что делает этот мир возможным — силой, оружием, валютой.
Где дальше Москва.
Деньги.
Блеск.
Приватки.
Власть.
Страх.
Выстрелы.
Где я учусь не моргать, когда в тебя целятся.
И есть другая дорога.
Я понятия не имею, что там. Вообще не имею. Может быть, там будет скучно, бедно, больно, неинтересно, несправедливо. Может, там будет та же самая двушка в панельке, трещина над плитой, мамин голос, папины руки в стружке. Может, там будет турфирма за сорок тысяч в месяц и отпуск в Геленджике. Может, там не будет Ивана. Не будет ночей, где ты идёшь по грани и чувствуешь себя живой. Не будет ощущения, что ты управляешь вниманием мужчин одним движением ресниц.
Но там — я жива.
И там Лиза жива.
И это почему-то внезапно становится главным.
Я сглатываю, смотрю в глаза Жанне.
За её спиной мигает вывеска — Рус.Стриптиз, буквы пульсируют, будто сердце клуба пытается не остановиться.
Неон мягко отражается в бутылках, стекло барной стойки дышит холодным светом.
Всё кажется прежним — шум, музыка, блеск —
но внутри всё уже кончилось.
Я перевожу взгляд на вывеску, на эту усталую надпись, на жизнь, что когда-то казалась сценой.
А потом — снова на Жанну.
И очень спокойно, тихо, даже почти вежливо говорю:
— Нет.
Конец