Там всё по-прежнему. Диван с клетчатым пледом, запах которого впитался в ткань. Шкаф, набитый энциклопедиями, учебниками, книгами по истории. Их никто уже не открывает, но выбросить — нельзя. На стене ковёр с узором, который я могу нарисовать по памяти с закрытыми глазами. Когда болела в детстве, лежала и считала завитки, чтобы уснуть. Узор настолько въелся в память, что иногда мне кажется — он живёт внутри меня.
В углу стоит фортепиано. Чёрное, лакированное, крышка всегда блестит, будто его только что протёрли. Мама никогда не позволит, чтобы на нём лежала пыль. Даже если никто уже не играет. Для меня этот инструмент — как старый знакомый, с которым отношения всегда были сложные. В детстве он был наказанием: гаммы, этюды, повтор до судорог. Пальцы ныли, но нужно было добиваться правильности. Теперь он — символ. Символ того, что меня всегда растили «правильной». Пай-девочка.
Я задерживаюсь на секунду, касаясь пальцами крышки. Холодная, гладкая поверхность отражает блики лампы. И всё равно в памяти слышу эти звуки — как будто в квартире живёт отзвук моих старых гамм.
На кухне всё тоже так же. На столе — тарелка с хлебом и баночка варенья. Мама всегда оставляет, зная, что я вернусь поздно. Родители уже спят: мама завтра к первому уроку, отец встанет к своей мастерской строгать табуретки. Их жизнь течёт ровно, по расписанию. Никаких срывов, никаких неожиданностей. День за днём, всё правильно.
Взгляд цепляется за плиту. Над ней в кафеле тонкая трещина, когда-то замазанная белой затиркой. Её почти не видно, но я всегда знаю, где искать. Отец никогда не оставлял ничего на авось: если петля заскрипит — смажет, если ручка разболтается — подкрутит. Денег у нас никогда не было много, но порядок был всегда. В этом доме всё чинено, выровнено, аккуратно.
Я делаю глубокий вдох. И понимаю: запах клуба всё ещё со мной. Сладкая ваниль, сахар, кожа, пудра — он не выветрился. Он тянется за мной, как тонкий след духов, и теперь смешивается с борщом, хлебом, вареньем. Чужой мир вторгается в мой, привычный, скромный. И не собирается уходить.
Захожу в ванную. Зеркало над раковиной слегка затянуто мутной плёнкой — его будто невозможно отполировать до конца, как бы мама ни старалась. Включаю воду. Струя прохладная, и я долго держу под ней руки, будто хочу смыть с себя клубный воздух. Но он не уходит. Даже запах мыла кажется слишком слабым рядом с той сладостью, которая въелась в волосы и кожу. Смотрю на отражение в зеркале: бледное лицо, светлые волосы растрёпаны, глаза усталые, но внутри — дрожь, будто не от усталости, а от предчувствия.
Вытираю руки о полотенце и прохожу в свою комнату.
Она маленькая, простая и аккуратная. У стены — узкая кровать с покрывалом в мелкий цветочный узор. Сажусь на неё и чувствую, как матрас мягко поддаётся под весом. Он не новый — чуть просевший, с пружинами, которые иногда тихо скрипят. Этот звук сопровождает меня с детства, и он всегда успокаивал: в нём была привычность, надёжность, ощущение дома. Провожу ладонью по покрывалу: ткань шероховатая, слегка жёсткая, с зацепками от когтей старого кота, которого уже давно нет.
Сбоку стоит стол. Тот самый, за которым я делала уроки, корпела над конспектами, зубрила до ночи. На столешнице есть едва заметные царапины от ручек, которые оставались, когда я слишком сильно давила. На полке над столом аккуратно сложены тетради и несколько альбомов, оставшихся со студенческих времён. Настольная лампа с жёлтым абажуром по-прежнему отбрасывает на стену мягкий полукруг света.
Сидя на кровати, чувствую, как память возвращает меня назад — в школьные годы.
Я всегда старалась быть правильной: готовила уроки, играла на пианино, участвовала в олимпиадах. Учителя любили, родители гордились. Но одноклассники… нет. Слишком отличающаяся, слишком «правильная». Часто слышала слово «Пепелка». Волосы были белыми, почти серебряными, и на солнце сияли так, будто я чужая среди них. Они находили в этом повод для насмешек. Сначала пытались шептать за спиной, потом произносили вслух, с улыбкой.
Каждый раз это резало по-живому. Я старалась делать вид, что не замечаю, но внутри всё сжималось. Мне хотелось доказать, что я не слабая. Что они не правы. Я отвечала пятёрками в дневнике, медалями с олимпиад. Всё, что могла, — делала лучше других. Но от этого легче не становилось.
Помню, как однажды вызвали к доске. Я решала задачу по алгебре, писала мелом, чувствуя, что за спиной шепчутся. Кто-то хихикнул: «Ну, конечно, Пепелка опять всё знает». Я сделала вид, что не слышу, но руки дрожали так, что буквы на доске выходили кривыми. Учительница похвалила, а я вернулась за парту с улыбкой. Но в груди было тяжело, будто меня снова оттолкнули.