— Ведь он же сказал, что придёт сюда, — возразила Маша. — Не случилось ли чего?…
— Всё может быть, — заметил Алексей Степанович.
Сегодня он был в первый раз с Машей после отъезда Черняка на фронт.
Было странно, — после того, как она ходила к нему под видом невесты, говорила ему «ты», и он каждый раз ждал её прихода, как настоящей своей невесты… даже жены, — и вдруг после всего этого перейти на положение чужих людей. И говорить друг другу «вы».
Было уже два часа ночи, а Шнейдер всё не возвращался.
— Это становится наконец странным, — сказала Сара.
— Может быть, пойти узнать? — предложил Алексей Степанович.
Маша бросила на него тревожный взгляд.
— Без крайней необходимости этого делать не стоит. Если что случилось, то всё равно не поможешь. Посмотрите, что у меня с керосинкой сделалось, — сказала Маша.
Алексей Степанович встал, взял керосинку и вынес её в кухню. Маша со снятым чайником пошла за ним.
Алексей Степанович, погасив огонь в керосинке, стал выправлять фитили.
— Надо их совсем вывернуть, — сказал он, не поднимая головы. — Они очень загрязнились.
— Руки пачкать не стоит.
— Всё равно, надо когда-нибудь их пачкать. Нет ли тряпочки ещё?
Маша покорно принесла тряпку. Алексей Степанович, растопырив запачканные пальцы, ждал, потом, не глядя, протянул руку за тряпкой.
— Ну и нахозяйничали же вы тут б е з м е н я, её, должно быть, месяца два не чистили.
— Нет, я иногда протирала, — сказала Маша, с доверчивостью и покорностью непосвящённой глядя, как Алексей Степанович вывёртывает фитили.
Наконец он переменил фитили. Маша дала ему вымыть руки и сама стояла около него с полотенцем, ожидая, когда ему можно будет дать вытереть руки.
Алексей Степанович, беря у неё из рук полотенце, вдруг взглянул на Машу и нерешительно улыбнулся.
— Что же, кроме того, как чистить керосинки, я ни на что больше не нужен?
Маша молчала.
Алексей Степанович, бросив полотенце, подошёл к ней вплотную. Маша не отстранилась, но, подняв на него глаза, странно внимательно, почти болезненно внимательно смотрела на него.
Алексей Степанович сделал движение к ней.
Но в этот момент раздался звонок. Алексей Степанович, вздрогнув, отстранился от Маши и пошёл открыть дверь.
Через минуту все замерли от того зрелища, какое представилось им.
В переднюю вошёл Шнейдер. Под распахнутым пальто виднелся оторванный ворот рубашки, на щеке были кровавые пятна, как будто кто-то всеми ногтями впился ему в щёку под глазом. Около рта он держал окрашенный свежей кровью носовой платок.
Но самое страшное было в том, что, когда он отнял платок, у него оказался разорван рот.
— Что это такое? Что случилось? — воскликнули все в один голос.
— Самое обыкновенное, — сказал Шнейдер, стараясь говорить через сжатые зубы, чтобы не раскрывать рта, — на нас с Лебедевым напал какой-то бандит.
И сколько ни обращались к нему с просьбой рассказать, как было дело, он молчал, показывая движением руки, что всё это вздор и ему больно и неудобно говорить с разорванным ртом.
XL
Генерал Унковский только что выслушал доклад одного из своих помощников о мерах, принимаемых к охране столицы, как пришла дама под чёрным вуалем, та самая, которая приходила к нему однажды. Она была в чрезвычайном волнении и сказала, что её сын Макс пропал бесследно три дня назад.
Унковский отдал приказ к немедленному розыску и, успокоив взволнованную мать, отпустил её. Стоя в кабинете у письменного стола в своём военном сюртуке с орденом на шее и заложив правую руку за борт сюртука, Унковский, закусив губы, смотрел в одну точку.
— Их работа, — сказал он наконец вслух и, кусая губы, прошёлся по комнате, потом остановился у письменного стола и безнадёжно развёл руками.
Из доклада он видел, что положение отчаянное.
Настроение было отвратительное.
Ему сейчас нужно было дружеское сочувствие.
Сегодня днём он позвонил Ольге Петровне, сказав, что приедет и что ему хочется видеть её одну.
Но когда он, сев в поданную машину, приехал к ней, он ещё из передней услышал весёлые мужские голоса.
Через минуту в дверях показалась сама Ольга Петровна. В левой руке с отставленным мизинчиком у неё была длинная тонкая папироса, которую она держала в прямых, несогнутых пальцах, как держат женщины, не умеющие курить.
— У вас народ… вы издеваетесь надо мной. — сказал генерал, стоя перед ней в своей длинной, почти до полу, николаевской шинели и не раздеваясь.
Брови Ольги Петровны удивлённо поднялись:
— Чем?
— Я хотел видеть вас одну… я просил. У меня слишком тяжёлое настроение, а у вас опять какие-то молодые люди.
Она приблизилась к нему, положила руки на плечи его шинели. Но когда он хотел её обнять, она быстро отстранилась и, подняв палец к губам, движением глаз назад показала, что надо быть осторожным.
Потом таинственно шепнула:
— Они скоро уйдут…
В гостиной было небольшое общество: Елена и два совершенно одинаковых молодых человека, того типа, о средствах к жизни которых обычно ничего не известно, и неизбежное сановное лицо.
На угловом диванном столе стояли ликёры. Елена взяла со стола высокую рюмку с ликёром и подала её Унковскому.
— Выпейте, чтобы у вас прошёл этот мрачный вид.
— Очень мало данных для того, чтобы быть весело настроенным…
— Что, всё этот несчастный пролетариат вас так беспокоит?
— Мне кажется, что он очень скоро всех обеспокоит…
Лица мужчин стали серьёзны. Сановное лицо, взяв мягкий тонконогий стул с атласным сиденьем, подставило его ближе к севшему в кресло Унковскому.
— Какова ситуация, генерал? — спросил Акакий Акакиевич (так в насмешку Ольга Петровна прозвала за глаза сановное лицо).
При этом он старался говорить так, как будто разговаривал один на один с генералом, а не в компании с этими молодыми людьми, которых он, по-видимому, не терпел так же, как и Унковский не терпел его самого.
Унковский начал рассказывать ему, как будто рассчитывал, что хоть таким образом его слова дойдут до сознания женщин, которые неспособны серьёзно отнестись к тяжёлому положению дел.
— Всё наше несчастье в том, что наш век слишком гуманен, — сказал Унковский, закуривая папиросу и иронически-злобно произнося слово «гуманен». — Наши внутренние враги запускают руку всё дальше и дальше.
— Они все требуют какой-то свободы? — напряжённо наморщив лоб, спросил Акакий Акакиевич.
— Да, они вопят, что мы не даём им свободы, когда они уже открыто в печати и с думской трибуны требуют нашего устранения. Действительно, они, должно быть, нас считают дураками потому, что мы даём им полную возможность так мило высказываться. Я бы дал им «свободу»! — прибавил он, сжав свой пухлый кулак со старинным тёмным перстнем на пальце. — Но ещё не так страшны те, что паясничают на думской трибуне, — страшны те, кто сейчас пока невидим… Вот этих подпольных героев, вот кого я ненавижу всей душой! И если бы мне дали власть…
Он остановился, закусив губы, и несколько времени легонько постукивал кулаком по ручке кресла.
— Но ужас в том, что они лезут из всех щелей! — прибавил он, с безнадёжным выражением разведя руками.
— Чего же они хотят? — спросил Акакий Акакиевич, опять до болезненности напрягая морщины на лбу.
— Менее страшные хотят свержения правительства и передачи власти общественным деятелям. А самые страшные — свержения власти и захвата её солдатами и рабочими.
— Какой ужас! — сказал Акакий Акакиевич и, откинувшись к спинке стула, продолжительно посмотрел на дам. — Но ведь это им не удастся?
Генерал неопределённо пожал плечами.
— Дело в том, что у них есть хорошие помощники — думские говорилыцики, которые объединили всю страну против нас.
— А что же ваш патрон, Протопопов? — спросила Елена. — Говорят, он пользуется особыми милостями при дворе и заменил собою Распутина?