— Нехорошо врываться в чужую квартиру…
Со двора пошли в разные стороны.
У Маши было странное ощущение, когда Алексей Степанович вел её по лестнице, обняв за спину, и она с новым, незнакомым ей чувством как бы отдалась под его защиту и долго потом в своём воображении вызывала это чувство.
Она старательно путала свои следы, поворачивая то в один, то в другой переулок, и только к двенадцати часам пришла домой в каком-то радостном, приподнятом состоянии.
А утром узнала, что Алексей Степанович арестован при выходе со двора на Лиговке.
XCV
Либеральная общественность, а в особенности промышленники были против возобновившихся с новой силой арестов, которыми правительство страховало себя при каждом ухудшении положения в стране. Они снова и снова говорили, что в такое время совершенно ни к чему раздражать рабочих, что нужно наоборот искать путей к тому, чтобы заинтересовать их в деле защиты родины, и не плодить этими арестами новые отряды революционеров.
Теперь, ввиду наступающего грозного момента, нужно изменить старые приёмы, потому что положение становится всё хуже и хуже.
В самом деле, перенесение активных операций на галицийский фронт кончилось прорывом фронта Третьей армии. На этом дело не остановилось, а в связи с отступлением Третьей армии всем прочим армиям Юго-Западного фронта пришлось также начать отступление.
Но это было не отступление, а уже сплошное бегство безоружных русских армий перед германцами, засыпавшими противника снарядами.
Раздавались голоса об измене, о немецких шпионах, которые сидят у нас в тылу и оповещают врага обо всём, что делается в России. Да ещё получают немалые барыши от беспрепятственной торговли…
Говорили о том, что нужно р е ш и т е л ь н о положить конец бесконтрольному хозяйничанию власти и чиновников в стране. Дело только стояло за тем, чтобы найти, каким способом сделать это. Располагавшая единственным легальным оружием (словом) Дума не созывалась. А нелегальным путём идти казалось неудобно.
Решили, что всё-таки Дума должна взять на себя инициативу наступления на власть и требовать реформ, так как всякие другие выступления прозвучат, как недопустимый революционный выпад против власти.
Это сознание было у всех настолько отчётливое, что председатель Государственной думы Родзянко телеграммой сообщил Верховному Главнокомандующему Николаю Николаевичу о своём желании представить на высочайшее усмотрение проект реформы снабжения армии.
Николай Николаевич ответил, что такое выступление сейчас едва ли будет иметь успех, но на следующий день Родзянко получил приглашение, — захвативши с собой тех людей, каких он найдёт нужным, — приехать в ставку, где был в это время Николай II.
Родзянко, захватив с собой собственника завода Путилова и ещё двух человек, через два дня подъезжал к Барановичам — местонахождению ставки.
После свидания с великим князем, который жил в своём поезде около избушки (штаб Верховного Главнокомандующего), депутация была принята царём.
Его поезд стоял дальше, среди высоких сосен, между которыми от избушки-штаба была расчищена и посыпана песком дорожка.
Николай II принял депутацию, стоя посредине вагона. Его знакомый по портретам и барельефам на серебряных рублях профиль с пробором оставался всё тот же. Но лоб был изрезан частыми длинными морщинами, и на висках у глаз была тёмная от загара кожа — результат апрельской поездки в Галицию.
Он, видимо, по своему обыкновению конфузился и смущался в присутствии этих людей, в особенности, в присутствии Родзянко, с его огромным ростом.
Императрица терпеть не могла Родзянко, считала его главным революционером и была всегда против всяких объяснений с ним.
Принимая Родзянко, Николай вспомнил все предыдущие её наставления и приказы проявлять как можно больше самодержавной твёрдости, и его внимание раздвоилось: он думал о том, что сейчас он что-нибудь решит, а потом приедет в Царское (она, конечно, будет уже осведомлена о визите Родзянко, да и сам он не удержится и выложит ей всё), и это, пожалуй, кончится тем, что ему придётся взять своё решение обратно.
Благодаря этому он упустил общий смысл того, о чём говорил председатель Государственной думы. Он слышал только, что тот говорил об участии общественных представителей в деле снабжения армии, об участии всех живых сил, о сырье и о частной инициативе, но сделал вид, что он слышал и понял всё. Даже нарочно два раза вслух согласился с Родзянко.
Родзянко, сидя навытяжку в кресле, каждый раз на центральном месте фразы подавался несколько вперёд, и тогда мундир его делал большие поперечные складки на животе.
Николай замечал каждый раз появление этих складок и отвлекался ими и тем, что на лбу председателя Думы выступил маленькими капельками пот, как у подрядчика, доказывающего хозяину выгодность делаемых им предложений.
Николай почему-то мысленно отметил, что председатель Государственной думы, о независимости и достоинстве которого так много говорят, сидит перед ним с капельками пота на лбу. Он только не знал, куда ему смотреть; в глаза говорившему Родзянко смотреть было неудобно, потому что тогда надо было каждую минуту кивать головой, показывая этим, что он слушает и соглашается, а смотреть на молчаливых спутников Родзянко было неприятно, потому что они, не спуская глаз, уставились на него, в особенности тот, у которого была какая-то трудная двойная фамилия.
Смотреть в глаза людям, с которыми он говорил, Николай почему-то вообще никогда не мог, как будто боялся, что не выдержит. И действительно, встречаясь с людьми глазами, он всегда чувствовал какую-то неприятную напряжённость и спешил скорее отвести свой взгляд.
Поэтому он стал смотреть на карандаш, который держал в руках, а чтобы показать, что он внимательно слушает, он особенно часто кивал головой в знак согласия. И вот это-то, а главное мысли о том, как будет реагировать императрица на его свидание с председателем Думы, сделали то, чего не было в его намерениях. Говоря о живых силах, Родзянко видел полное согласие и готовность императора идти навстречу (о чём заключил по частым кивкам головы) и потому, несколько более угодливо наклонившись в кресле вперёд, от чего опять образовались складки на мундире, «осмелился просить» о немедленном проведении важной реформы:
— Осмелюсь просить ваше величество о соизволении немедленно учредить Особое совещание по снабжению армии под председательством военного министра.
Николай медленно кивнул головой в знак того, что он взвешивает предложение и вполне обдуманно на него соглашается. Но в то же время подумал о том, что Родзянко употребил два мало совместимых слова: ваше величество и н е м е д л е н н о.
Действительно, царица права в своей ненависти к этим людям: стоит только быть с ними мягким, как они уже становятся притязательны и дерзки. Их просто нужно гнать со всеми их живыми силами.
Но Родзянко, не подозревавший, какие грозные мысли проходят в это время в голове самодержца, продолжал в том же тоне, и приходилось ещё кивать ему в знак полного согласия с ним.
— Совет составляют четыре генерала, — сказал Родзянко, опять слегка кланяясь спиной. Ему, очевидно, хотелось взять со стола карандаш и повертеть его в руках или сделать схематическую намётку того, что он говорил, но он только посмотрел на карандаш и не решился. — …четыре члена Государственной думы и четыре представителя металлургической промышленности.
При этом Родзянко взглянул на приехавшего с ним Путилова, то ли адресуясь к нему как к представителю металлургической промышленности, то ли просто обращаясь за подтверждением своих предложений.
Николай опять кивнул головой, хотя ему было неясно — согласился ли он только в принципе с тем, о чем говорил Родзянко, или он кивками головы дал уже самое повеление на «немедленное» проведение реформы. Эта неясность пределов того, что им сделано, от того, что только предполагается сделать, всегда была самым слабым пунктом его жизни. И когда Александра Фёдоровна начинала спрашивать о его действиях, он часто не мог точно ответить на её вопросы и затруднялся определить то, что он уже повелел с д е л а т ь, от того, что им рассматривалось лишь в предположительном смысле.