Галифе в дерьме, чувствуем, что в глубине души ему хотелось бы быть популярным, бедняге. Начальник строгий, но справедливый, обожаемый своими людьми, которые за него грудью встанут, — такое ведь он себе кино рисует. Отводит он тодтца в сторону и обсуждает конкретный случай, — давай разберемся, мой милый, ну прямо помещик, дающий указание своему садовнику, а тодтец явно его облаивает, обзывает тряпкой, что с этими мерзавцами надо всегда из-под палки и все такое, но в конце концов все улаживается, парни из Тодта прекрасно знают, что они здесь груши околачивают, играют в куличики и делают вид, что верят в это, но я уверен, у них в голове одна мысль: найти предлог, чтобы смыться из этой мудацкой ловушки перед большим броском.
Возвращаемся в деревню так же, как из нее вышли: пешочком, с песнями. То есть поют бабы. Плетемся с трудом. Голодные, чертовски голодные! Чем бабы усталей, чем голодней, тем лучше они поют. Ну и здоровье! Каков народ! А говорят, что русских надо слушать, когда они напьются, и что я еще ничего не знаю… Тогда уж лучше, чтобы мне это совсем знать и не довелось, это было бы слишком, я бы тогда на месте скончался, сердце бы не выдержало.
Идя перелесками, которых здесь везде понемногу, разбросанных вдоль дороги, я подбираю хворост и сучья, Мария и Поло делают то же самое, и, навьюченные как мулы, мы возвращаемся на постой.
Вечерняя перекличка. Очередь за супом. Если его подвезли. А если да — он ледяной. Самые усталые заглатывают его прямо таким, лакая из плошки, и сразу заваливаются в солому. Мы же разводим костер, чтобы его подогреть. Вообще-то костер — маскировка. Вроде бы суп разогреть, — варим себе разные штучки. Стибренные, конечно. Молчок!
Прежде чем мы открыли эти силосные башни, обходились одним только этим жидким супом и куском хлеба с обеда, если хлеб оставался. Как-то вечером мы с Марией стояли первыми, подходит грузовик, я помогал разгружать бидоны. Чех наливает мне два положенных черпака. Пока он наливает Марии, проглатываю первый глоток супа — такой я голодный. А он прокис! Сплошной уксус. До слез реветь хочется. Галифе руководил раздачей. Гнев кусает меня за жопу, гнев бешеный. Подкатываюсь к нему. Подставляю свою миску ему под нос. Ну-ка, понюхайте это! Was! Was denn? Нюхайте же, черт возьми! Nun, das ist Suppe, gute Suppe… Окунаю в него его морду. Попробуйте! Probieren Sie nur mal! Все лицо у него в супе, стекает на его красивый зеленый китель. Das ist Scheisse! — ору. Дерьмо, этот суп твой! Опоражниваю миску на его красивые рыжеватые сапоги. Ору прямо ему под нос как бешеный: «Это дерьмо!» Он весь побелел. Хлестанул мне стеком по щеке. Не очень сильно. А я ему — кулак в морду. Убью. Чехи, Пикамиль, Мария набрасываются на меня, бросают на землю, удерживают…
Могло бы кончиться очень плохо. Но Галифе неожиданно столкнулся с открытым мятежом: парни открыли другие бидоны — все они годились для навозной кучи. Бабы берут все в свои руки, закатывают такой концерт, что черте что! Галифе один, на чехов лучше уж не рассчитывать, да и вообще они сами с голоду дохнут, падают в обморок, а эсэсовцы конечно полезны, но не всегда под рукой, когда нужны. Галифе перед гневом своего народа сделал то же, что сделал Людовик XVI в Тюильри — стал брататься. Объявил нам, что завтра же пойдет протестовать в Организацион Тодт, а пока, ввиду срочности и необходимости, берет на себя ответственность открыть НЗ, которые он должен был представлять нетронутыми всегда, при любом востребовании своего начальства, чтобы мы были накормлены, хотя бы сегодня вечером. Все закричали: «Гип, гип, гип, ур-ра!», — кроме меня, который на него немного был зол за то, что повел я себя, как мудозвон.
Получили мы по огромному ломтю хлеба и по две ложки варенья на нос. Мы с Марией пошли уминать свой суп подальше, на опушку леса, который начинался сразу за последними домами, ели его, сидя на мху, прижавшись друг к другу, как две пташки, с глазами, широко открытыми на чернильный горизонт, туда, где за облаком вставала луна.
До силосных башен мы додумались быстро. Приметили их в полях, возле домов. Некоторые были заполнены свеклой, кольраби и другой водянистой и волокнистой дрянью, годной только на то, чтобы пучить живот и вызывать пердеж. В некоторых из них хранилась картошка. Они-то нам и нужны.