Дожидаемся до полной черноты ночи, когда пьяные от песен и усталости бабы уже заснули. Поло Пикамиль и я пробираемся к силосной башне. Мария стоит на стреме. Разгребаем пальцами землю, раздвигаем солому. Просто не верится — картошка! Круглые, нежные, твердые, большие белесые картофелины, как когда-то на рынке в Ножане. Набиваем за пазуху как можно больше, закрываем силосную точно, как надо, и драпаем, заранее хохоча, как завтра налопаемся.
Зарываем картошку в местечке, о котором никто, кроме нас, не знает. На следующий день, вечером, навариваем себе целую кастрюльку. Девчата показывают мне, как управлять костром. До сих пор я разжигал его между двумя большими камнями, вычислив направление ветра, как настоящий бойскаут. На Украине же берут всего один камень, подклинивают его, чтобы верх был примерно горизонтальным, ставят поверх кастрюльку, как памятник на постамент, свисает со всех сторон, раскладывают веточки, как венок, вокруг камня, поджигают. И совсем не стоит волноваться о ветре, — откуда бы ни дул, дрова он всегда найдет, может даже совсем измениться, капризничать, да хоть колесом ходи вокруг камня — кастрюлька твоя всегда будет греться. Останется только подталкивать хворостинки, не слишком толстые, по мере того, как они прогорают. Скоро наши картошки запляшут в кипящей воде, вот и сварились, вынимаешь их из воды, шкура лопается и зевает, а там, внутри, — будто снег. Суешь ребятам, предупреждаешь: не скажем, откуда мы их добыли, нечего раззванивать таким козлам, они все изгадят, сломают наш балаган, ну а картошек-то им дадим сколько душе угодно!
Вскоре, однако, множество маленьких огоньков вьется в ночи. Бабы-то, они тоже нашли свою золотую жилу, которая небось та же, что и наша? Смеются, стряпают группками, у каждой из них свой секрет, они, конечно, поделятся с подружками картошкой, но не секретом.
Все пичкают себя хорошей картошкой. Местных же жителей как бы и не волнует, что их силосные башни грабят. Или, быть может, просто глаза закрывают? Может, наша нищета их растрогала? А может, ночные концерты баб заслуживают нескольких картофелин? Этого мы никогда не узнаем. Они очень скромные, совсем не враждебные. Знают, что завтра, послезавтра, даже этой ночью будут они доведены до нашего состояния, а может, и худшего. Кто же тогда будет есть их картошку?
Уходим утром с карманами, набитыми подпольными картофелинами. Чтобы их съесть, вот что мы делаем. Вырываем по быстрому в самом начале нашего участка траншеи, яму, — мы с Марией, конечно, всегда бок о бок, Поло Пикамиль никогда далеко не отходит. Когда яма достигает глубины метр пятьдесят, приседаешь на дне ее, никому и не видно, хорошо защищенный от ветра, вынимаешь картофелины, пожираешь их прямо так, холодными, вместе с кожурой. Вкусно, ой как вкусно! Если подвалит козел из Тодта, кто-то из парней или баб нам свистнет. И мы ему отплатим тем же, каждый по очереди.
Поправляемся прямо на глазах. Грубую, тяжелую работу я всегда уважал. Врезаю заступ до отказа, спокойно подбрасываю его в воздух, прямо как спец. Делаю заодно и работу Марии, не только свою, пусть лучше походит-побродит по сторонам, засечет, нет ли отсюда возможности смыться перед большим разгоном, на Запад ли, на Восток, мне плевать, предпочтения у меня нету. На Запад? Американцы далеко, да и потом эти болваны, расквасители городов, не нравятся они мне, слишком уж много стоит у меня перед глазами вырванных из щебня трупов. Против русских я ничего не имею. Небось неплохие ребята, они могли бы нас раздавить в два счета, однако не давят. И потом, их неотесанность и нищета привлекают меня больше, чем американская роскошь, американские лимузины, американские сигареты. И потом, они ревут как телки и ржут как коровы. И потом, они поют. И потом, они — это Мария… Ладно. Там видно будет.
Тем временем, совсем робко, весна распрямляется. Весна померанская. Копаем то на равнине, то в подлеске. Прошли подснежники, потом примулы, потом дикие нарциссы. Дрозды осторожно разминают свой свист. На едва оттаявших прудах лягушки ныряют и разводят круги.
Мария поет мне названия цветов: «Vot, eto landich», это ландыш. Она поет песенку о ландыше. «Eto teren», боярышник. Поет про боярышник. «Vot akatsia», и она уже поет «Белую акацию», царистскую песню, доверительно сообщив мне об этом, но какая разница, песня такая красивая. Больше других я люблю «Вiють вiтри», украинский романс, красивый до слез.
Течет апрель, чудный апрель. Ветер, с каждым днем все нежнее, приносит далекое дыханье моря. На равнине внезапно вспыхивают цветы, яркими пятнами. Заря, сиреневая в верхушках крон, объявляет о подъеме растительного сока по веточкам. Обещание зелени дрожью пробегает по черни строевого леса. Дятел обстреливает ствол. Мария рядом. Апрель моей жизни.