Остановиться бы перекусить, — но, куда там! Кому уж очень есть хочется, идет и выхватывает картофелину из кастрюльки, которая поочередно болтается то на шее Поло, то на моей, и ест ее на ходу. Вот и Пазевальк, городок красивый, чуть суровый, какими они здесь бывают. Ни одного солдапера, ни одной пушечной батареи. Переходим через мост. Вода отсвечивает под солнцем. Почти сразу же после Пазевалька дорога раздваивается. На север или на юг? А ну-ка, ну-ка… Галифе разворачивает карту. Мы разлеглись на совсем свежей травке, пожевывая нежные стебельки, полные сладкого сока… Небо разрывается адским грохотом. Два самолетика чешут прямо на нас. Под крыльями — дерзкие красные звезды. Мы не выдерживаем. Подпрыгиваем, машем руками, орем: «Ура!», «Привет, братцы!», «Да здравствует Сталин!», «Молодцы, ребята!». Черт знает что! Просто хотим показать, что рады их видеть.
Ра-та-та-та… Ух, черти! Они — уж точно, как итальяшки! Все, залегай! Ищу Марию, чтобы забросить ее в кювет, а она тянет меня за ногу, она уже там. Ну чего же ты ждешь, черт тебя забери, не видишь разве, они стреляют? Я припадаю к земле рядом с ней, с чемоданами на затылке. Эти там два козла делают два захода — пули хлещут по веткам над нашими головами — и потом исчезают. Позабавились заодно, в общем. Солдаты — большие дети.
Поднимаемся. Никто не ранен. Мария меня песочит, но я-то знаю, это просто потому, что сама испугалась, — это реакция, я на нее не в обиде. Чувствую себя очень спокойным, очень сильным. Большим защитником. Во всяком случае, бросаем лопаты в канаве, — ну и хрен с ними!
Опять догоняют все те же эсэсовцы. Офицер вдет прямо к Галифе, отводит его в сторонку, лопочет прямо в ноздри. Похоже, дает ему серьезную нахлобучку. Галифе говорит: «Яволь, будет сделано, герр Растакойский-фюрер», — щелкает каблуками, эсэсовец делает знак остальным, и они удаляются во все педали.
Они удаляются… Но это значит… Это значит, за нами больше никого не осталось! Между Красной армией и нами больше никого нет! Эти ребята в конце концов перебздели, и страх оказался сильнее, чем дисциплина, они драпанули на Запад, эти высокомерные, пилят они на своих великах к жвачке, к молочному шоколаду! Пригни голову, гордый эсэсовец, — сойдешь за велогонщика!
Тем временем Галифе собрал нас вокруг себя. Вид у него очень суровый, у этого Галифе. Сообщает нам, что тот тра-ля-ля-фюрер сделал ему очень серьезный выговор в отношении поведения иностранцев, помещенных под его, Галифе, руководство. Рассади-мне-жопу-фюрер и его люди обнаружили в постройках фермы, немного не доходя до Пазевалька, шесть прятавшихся в соломе русских женщин с аусвайсами фирмы Грэтц А. Г. Те даже нагло признались, что прятались там, ожидая прихода большевиков. Они даже издевательски хихикали и радовались временным поражениям вермахта и страданиям немецкого народа. Они даже осмелились насмехаться над фюрером. В результате, их прикончили прямо на месте, как шпионок. Вот они, их аусвайсы!
Не может быть! Убили-таки! Мария говорит мне:
— Это Женя, Люба Жирная и другие девчата с кухни. Я так и знала, что они попытаются спрятаться, они мне сами сказали.
Она окаменела. А потом зарыдала навзрыд, и все бабы плачут, да и я заодно. Женя, рослая прыщавая дурнушка с железными зубами, — гады, — и Люба, с ее толстым, рыхлым задом, и Марфуша, и Ванда, и Маша… Теперь девчат охватывает ярость. Они обступают Галифе, начинают давить на него со всех сторон, вот-вот повалят, сдерут кожу, глаза выколют… Да вы что, спятили, он-то ведь ни при чем, мудозвон этот! Втроем-вчетвером мы его высвобождаем. Оставляю я в потасовке клок волос, но, сбросив первый порыв гнева, они отступают.
И вдруг, внезапно, разражаются сто тысяч громов. Скирда соломы загорается в поле, справа от нас. Снопы земли и камней вспыхивают вокруг. И на этот раз мы в самом пекле. Спрашиваю у Галифе, далеко ли красные? Он отвечает, что якобы эсэсовец сообщил, что они перешли Рандау, реку, которая течет по другую сторону от Церрентина, ясно? Теперь ясно. Мы же копали вдоль той самой реки. В таком случае, они сейчас должны быть уже в Церрентине. А мы — сколько сделали от Церрентина? Он смотрит на карту. Двенадцать километров. И только-то? Так значит, они в двенадцати километрах за нами? А может, и того меньше? Чувствую, как волнение пробегает по всему телу.