Спрашиваю его, как так выходит, что мы не заметили ни одной немецкой роты, выходящей на фронт, да и отступавших тоже не было. По-моему, они уже давно смылись, говорю я ему. Даже еще до того, как пришли сюда мы. Но тогда зачем вся эта работа, эти противотанковые траншеи? Никого ведь перед русскими линиями не было, никого, кроме нас, несчастных мудозвонов, с нашими лопатами и кайлами? Все это время! На что это похоже? А сейчас, зачем на нас травят этих эсэсовцев, подгоняют нас в зад?
Он пожимает плечами. Он не знает. Не задает себе вопросов. Не хочет попасть в руки к большевикам — это он знает точно. Тогда — марш!
Марш! Снаряды ложатся все гуще и гуще, это артиллерийская подготовка, как говорится в книгах о Первой мировой войне, — стало быть, скоро пойдут в атаку. Ладно, но я бы хотел выбирать условия нашей встречи по своему усмотрению. Танки вот-вот возникнут и станут стрелять во все живое, а ты потом выясняй! Настоящая игра мудил, война. И не надейся понять — ведь я не военный, для меня это слишком мудрено. Через сколько-то лет в книгах истории маневр объяснят по всем правилам: левый фланг, правый фланг, и все эдакое, — вот тогда-то я все пойму, воскликну, быть может: «Ну да, еще бы, ведь так было просто!» А пока что вали подальше, прячь шкуру, — для снарядов братишек нет, для них все враги.
Подбодряемые Галифе, — да стоит ли бодрить? — мы прибавляем шагу. Даже бегом пускаемся, чтобы удрать от убийственного железа, которое, к счастью, падает достаточно далеко, справа и слева от нашей дороги.
И вот мы уже наверстали основную ватагу, смятение которой перед смертью, сыплющейся сверху, немного встряхнуло мрачную безропотность. Но какого черта: эти мудила-эсэсовцы опять тут! По крайней мере, двое из них. Все тот же сержантик с рожей апаша{116}. С револьвером в руке они орут: «Los! Los!», — ждут, пока мы все пройдем, а потом взгромождаются на свои веловозы и погоняют нас прямо в задницу, подталкивая тех, кто бредет в хвосте, своими жесткими кулаками, твердо вцепившимися в рукоятку парабеллума.
Тот самый старик, который с трудом плелся, уже в полном изнеможении обмяк на обочине, прислонившись спиной к дереву. Его зияющий рот хватает ртом воздух. Глаза выпирают у него из орбит, лицо лилово-черное. Маленькая, ссохшаяся жена прикладывает ему мокрый платок ко лбу. Она плачет, тихо ему приговаривает. Никуда дальше он не пойдет. Оба эсэсовца спешиваются.
Ливень снарядов прекратился неожиданно, — так же как начался. Мы проходим деревни, мост, который, видимо, взрывать никого не назначили. Указатели предвещают о городе под названием Страсбург. Именно тут появляются признаки существования некой немецкой армии.
Длинная вереница серо-зеленых пехотинцев проходит навстречу нашей колонне. Они идут гуськом, в кювете, вдоль живой изгороди. Вторая вереница идет параллельно первой, по другую сторону изгороди. Я смотрю на них ошарашенно. Это же совсем мальчишки. Некоторым из них не больше двенадцати. Да и униформа у них не всегда комплектная: те, кому не хватило брюк, топают в школьных шортах — шорты в Германии носят долго. Слишком длинный серо-зеленый китель бьет по икрам. Пришлось засучить рукава, чтобы высвободить запястья. Вижу также и старикашек, действительно старых, седых, пузатых, затылок, как водосточный желоб, с тройной складкой жира, кривоногих, поясница уже не гнется… На многих из них плащ-палатка, непромокаемая, с камуфляжем, пестрой окраски типа игры светотени в свежем подлеске, на головах — стальная каска, обильно приправленная листвой.
Вооружены они винтовками и автоматами. Гранаты с длинной ручкой торчат из голенищ сапог у тех из них, у кого они есть. Некоторые несут на плече длинные самоварные трубы, окрашенные в серо-зеленое. Я слышу, как наши парни говорят в восхищении, что это и есть тот самый панцерфауст, новейшее чудодейственное оружие, которое посылает малюсенькую, ничтожную ракету в танк, та прилипает к броне, расплавляет в мгновенье ока самую толстенную сталь и впрыскивает в образовавшееся отверстие необыкновенно мощный взрыв вакуумного заряда: все, что есть живого внутри танка, размазывается по стенкам, как кровавый фарш по бутерброду. Или вдруг, мгновенно, все обугливается и испаряется, и остается один небольшой дымок, — в зависимости от рассказчика, — парни с большим интересом обсуждают эту техническую подробность. Мне что-то не верится. Такой вот кусок самоварной трубы, из тонкой жести? Да, но, ты понимаешь, надо стоять рядом с танком, который ты хочешь подорвать. Метрах в двух или в трех. А ты что думаешь, ребята там, в танке, так и дадут тебе подойти чинно-мирно? А надо сначала вырыть ямку, только чтобы залечь, замаскироваться и ждать, дать ему подойти близко-близко… Поэтому у них и предусмотрены эти саперные лопатки поперек вещмешков из конской кожи «с ворсом», — вот бы мне такой!