Ну и черти же, итальяшки эти! Сперва они плелись молча, охваченные окружающим страхом, хотя и не принимая в нем участия. Уважая, по крайней мере, страшное отчаяние немцев. Как снимаешь шляпу перед проезжающим катафалком. В конце концов, эти люди идут на смерть, эти женщины будут изнасилованы… А потом, мало-помалу, ласкаемые в спину таким неотразимым солнцем, они начали напевать вполголоса, потихоньку, почти нехотя, как перестаешь сдерживать естественную потребность, как тот дядечка, о котором так любит рассказывать папа, которому в церкви, в момент возношения даров, вдруг сильно захотелось пукнуть, и он решил спасти ситуацию, выпуская потихоньку тончайшую струйку, но струйка эта, увы, дала мощную ноту оркестровой трубы с сурдиной, и нота длилась и длилась, и в рассказе папы закончилась катастрофой.
По мере нарастания содержимого телеги песня их разрасталась и приобретала уверенность, и теперь вот они трехголосьем затягивают песню альпийских стрелков.
От всей души, во все горло, и глаза их блестят, и шаг их победный, как будто война эта ими выиграна. Ну и черти, итальяшки эти!
Итальянцы очаровали Марию. Она с ними смеется, с ними поет, завязывает беседу. Представляет меня с гордостью: «Он — итальянец!» А те на радостях: «Dawero, sei italiano? Da dove?» Но я-то скорее смущен, ведь говорю я по-итальянски плохо, на итальянском с начинкой из диалекта, на итальянском моего папы, но как-никак несколькими словами перекидываемся. Один даже начинает сходу настойчиво кадрить Марию, я стараюсь не подавать виду, не показывать себя ни ревнивцем, ни мудозвоном, а это трудно. Мария, к счастью, чувствует мое замешательство и делается такой нарочито нежной, окружает меня вниманием, красавец это понимает, подмигивает мне, делает: «Бaa!», — пожимает плечами и отклеивается.
Поверх равномерных пушечных раскатов разрываются теперь очереди резких, яростных выстрелов, — совсем рядом. Мощные отдельные взрывы врезаются нам в перепонки, заставляют жадно глотать воздух. «Така-така-так» тяжелых пулеметов… Неужели, как пишется в военных коммюнике, фольксштурм вошел в контакт с авангардом красных?
Пересекаем Вольдег. Впереди ночь. Галифе расквартировывает нас в необъятных конюшнях, типа дворцовых. Без раздачи съестных припасов. Вскоре, несмотря на усталость, мы пускаемся в поиски силосных башен. Они все пусты, даже те, где была свекла и кольраби. Кто-то уже поработал до нас. Вгрызаемся в наш черный хлеб, героически заставляя себя приберечь горбушку на утро. А потом ложимся прямо на голую землю, на несколько былинок соломы, которые даже не защищают от леденящего цемента, мы вклиниваемся друг в дружку, живот Марии прижимается к моей спине, руки ее сжимают мне живот, свернувшись, как два параллельных плода, и — плюх, — уже спим.
— Aufstehen!
Луч фонаря бьет в лицо.
Какого черта вставать, мы только-только заснули!
— Aufstehen. Schnell! Los, Mensch, los!
Ладно. Мигают две-три свечи. Спрашиваю у священника, он при часах, который сейчас час. Два часа ночи. Все тело ноет. Но, главным образом, холодно. У Марии зуб на зуб не попадает. Хорошо, кстати, что нас разбудили, а то бы мы наверняка простудились.
И вот мы опять в пути. Русачки придвинулись. Канонада слышится все ближе, как будто прямо за горизонтом. Равнина стелется, огромная и плоская, до бесконечности. Когда оглядываешься назад, видишь непрерывную вереницу коротких красных вспышек, причудливо подпрыгивающих над линией горизонта. По кому же они там лупят? Сюда-то ничего ведь не падает. Вскоре я получаю ответ. Прямо перед нами, на другом конце диаметра круга, другие красные огоньки коротко вспыхивают, взрываются там и сям, в том же темпе, что и исходные. Это места попаданий. Их отвратительного жирного взрыва я не слышу, ветер дует с Востока, из-за наших спин, и все покрывает непрерывным грохотом исходных выстрелов.
Как мальчик-с-пальчик, затерявшийся в самой гуще этого апокалипсиса, шагаем. Глупо, упрямо шагаем. Снаряды нас обгоняют, — какой ужас найдем мы там, впереди?
Но вот уже эти исходные красные проблески больше не ограничены узким сектором, точно за нашей спиной, они обступают нас, справа и слева, клещами. Они продвигаются вместе с нами, нас обгоняют, они прорисовывают точную линию горизонта, теперь мы находимся в центре четкого и непрерывного полукружья взрывов. Внезапно что-то новое леденит нас. Серия улюлюканий, зверских, резких, коротких, раздается очередями, как будто огромный, как мир, исполин дышит быстро-быстро на пальцы, чтобы их обогреть. Огненные шары вылетают с одной стороны горизонта в темпе этих улюлюканий, описывают в небе параллельные траектории идеальных парабол, обрушиваются где-то далеко впереди нас, за еще темным сектором линии горизонта. Как только они дотрагиваются до земли, вырывается целый веер огня, и вееров этих столько же, сколько шаров. Огонь этот не прекращается, прожорливый пожар набегает, и вскоре весь горизонт перед нами полыхает единым пламенем. Серии огненных шаров вырываются теперь из нескольких точек полукружья, выплевываются с жутким улюлюканьем. Кто-то произносит: «Сталинская шарманка»{120}.