Я уже слышал, что есть такие, но не представлял себе, что это настолько страшно. Огромные трубы, связанные в пучок. И этим пучком они запускают огромные ракеты. Поэтому и ревет, вместо того чтобы давать звук пушечного выстрела, — потому, что ракеты.
Мария произносит:
— «Катюша».
Причем здесь «Катюша»? Что ей сейчас, петь захотелось? Да нет, не это! Она объясняет мне, что русские называют это оружие «Катюша», как песню, ну да, конечно! Ведь русачок изобрел.
Так вот оно что. Если я правильно понял, чудодейственный принцип панцерфауста был открыт повсюду одновременно. Но русские придали ему сказочные размеры. Считаю даже разумным предположить, что америкашки наверняка не остались в хвосте в этой области, а может, они и вообще, впереди всех?
Спектакль, как говорят в Шатле, устрашающий и грандиозный. Шагаем мы в центре идеального круга из пламени. На каждое попадание откликается всполох пожара. Перед нами, одно за другим, загораются деревья, фермы, деревни, поселки. Все превратилось в гигантский пожар. А ни одного самолета в небе!
Тем временем клещи неумолимо смыкаются. Две их огненных ветви сдвигаются с полной симметрией. Теперь доносится сплошной фоновый шум, как будто десятки товарных поездов мчатся одновременно, — танки!
Шагаем. Толпа вокруг нас молчит, подавленная. Мы проходим через опустошенные деревни, одни дома полыхают высоким и стойким пламенем, другие превратились в обугленные култышки, все еще красные от пожара. Но заря, которая скоро взойдет, откроет нам разрушений гораздо меньше, чем можно было себе представить. Русачки поливали напропалую, транжиря с радостью боеприпасы, не слишком заботясь о точности попаданий. И потом, была ведь ночь!
Мы достигли пригородов довольно крупного города Нойбранденбурга. Да, здесь-то они насыпали сполна. Город, как видно, прошел сквозь войну почти нетронутым, совсем спокойным, в заброшенном уголке Померании, и вдруг сейчас, за одну ночь, он превратился в груду развалин, таких же, как те, что мне были так хорошо знакомы.
Когда мы покидаем Нойбранденбург, день наступил уже окончательно. На выходе из города дорога пересекает речушку. Мост. Не разрушен, никто его не охраняет. Немного подальше опять обгоняем мы тех итальянцев. Они остановились, сгрудившись вокруг чего-то на краю дороги, и оживленно спорят. Хочется и нам на это взглянуть. Это корова. Несчастная корова, оставленная здесь, на своем лугу, страдая от распираемого молоком вымени, прорвала корова проволочную изгородь и умоляет кого угодно, чтобы смилостивился и подоил, и вот уже завалилась в кювет, полный воды, завязла в нем, и двигаться больше не может, только мычит от страха.
Два итальянца тянут ее за рога, но плотная грязь крепко присосалась к коровьему животу, и ничего не поделать. Корова мычит, аж слезу вышибает! Итальяшки совещаются, предлагают различные способы, и все со страшно компетентным видом, — звонкие гласные щелкают в воздухе, глаза блестят, руки пускаются в словоохотливый танец. Корова мычит себе и мычит.
Беглецы-немцы забывают весь ужас, который вот-вот их настигнет. От волнения они останавливаются перед этими добрыми душами, которые под пулеметными очередями проявляют заботу о бедном животном на краю гибели. Немцы любят животных. Я тоже. И хочу посмотреть, как итальяшки будут выкручиваться.
Наконец, способ выбран. Один итальянец роется в своем барахле на телеге, приносит длинную прочную веревку, привязывает ее к рогам коровы. Потом пропускает веревку вокруг гладкого ствола дерева. Полдюжины парней плюют в ладони и хватаются за другой конец веревки. Двое раздеваются и голышом залезают в кювет. Двое других хватаются за комель коровьего хвоста. Двое в кювете делают большой вздох, зажимают себе нос и влезают под пузо коровы. Они исчезают в желтой грязи. «Су-у!» Все одним разом! Двое, на хвосте, тянут вверх, те, что на веревке, разыгрывают бурлаков на Волге, а двое в грязи, поднимают корову своими спинами. И вдруг раздается огромный звук: «Флок!», — корова всплывает. Ее копыта брыкаются в воздухе, нащупывают прочную землю насыпи, цепляются за нее, — она спасена.