Устал я от этой долбанной непонятки, командир! Я ведь солдат, солдат хороший — знаешь сам! Я должен знать — вот враг, а вот — свои! Я должен понимать, за что воюем!
Вот ты скажи, за что ты сам сейчас этих уродов перебить готов? За деваху эту детдомовскую? Она тебе нужна? Таких кругом как грязи, они же сами к этим Аликам, Юсуфам, Магомедам в лапы лезут? Их что, всех обманом, как этих дур детдомовских, животным-туркам продают? Да большинство из них прекрасно знают, как и чем там заниматься будут! Не знают лишь, что вместо VIP-салонов их ждёт сарай, и в нём по пятьдесят скотов, а то и больше обслуживать за смену!
Ты хочешь это изменить? Вот здесь, сейчас? Прихлопнув этих трёх уродов? Да на их место завтра десять явятся! Поверь, я в этой стае уже год почти! Зверьё! Зато без лицемерия — хищные твари, и меж собой всегда договорятся, как наша мразь, друг друга не «сливают» — иначе Витю-Кукарачу к ним пришлют со «Стечкиным» с глушителем или взорвут наглядно, в воспитательных целях, чтобы другие шакалы из стаи не выбивались!
Слушай, командир, Серёжа! Ты классный мужик, за что ты сейчас хочешь воевать, за эту дуру? Да она расходный материал! Ты за неё всерьёз сейчас готов умереть или убить?
— Не только за неё, Витюша, — покачал головой Серёга, — за Родину! За собственную совесть, да и за неё тоже, конечно! Я не знаю, как тебе сейчас сказать, братишка… просто в этой девчонке для меня сейчас сошлось всё — и Родина, и совесть, и память родителей, и все наши ребята, которые со мной сражались бок о бок и умирали на моих руках, чтобы я жил! Если я эту глупую девчушку сейчас предам — я сам себя предам, душу свою предам! Я всё равно жить не смогу тогда, жить с ощущением, что я — тварь продажная и струсившая сука! Поэтому, Витёк, без вариантов — «горный козёл» так не уйдёт, понты не пустят, тем более имея в арсенале — тебя! А я, живым, девчонку не отдам.
— Ты же понимаешь, Серёжа, что против меня у тебя нет шансов!
— Понимаю, Витя, но по-другому не могу.
— О’кей! Всё понял, командир, ты счастливый человек, тебе есть за что умирать!
— А ты, Витя?
— Я тоже, командир, умереть хотел за Родину, одну присягу мы с тобой давали, и… кажется, я знаю, как это осуществить! Мечтал на выходе, в бою, а придётся… Да ладно, видать планида так легла! Моя жизнь, Сергей, осталась в армии, а в тюрьму я по-любому не пойду… Не думай, командир, что Кукарача сгнил! И за «братишку» спасибо, до смерти не забуду!
— Так, значит, как?
— Так, значит, — не договорились! Ты, типа, Алику его «товар» не отдаёшь, а я, типа, — его наёмный «штык», и вариантов нету! Хозяина, как и коня, «на переправе» не меняют, а мне «в падлу» слово нарушать, даже говённому бандиту данное! Встретимся в другой жизни, командир!
— Прощай, Витя!
— Прощай, Серёжа! Да, послушай, — Кукарача вдруг улыбнулся и, посмотрев с высоты своего роста на макушку Серёги, сказал: «Чо за хреновая какая-то пуговка у тебя на бейсболке, командир, ты бы её убрал!»
— Чего? — не понял Кукарачин ход мыслей Сергей. — Пуговка как пуговка, так продавалась! — он, сняв бейсболку с головы, взглянул на обтянутую тканью, круглую пуговицу и, пожав плечами, водрузил её опять на голову, прикрывшись козырьком от начинавшего слепить в глаза утреннего солнца.
Кукарача, повернувшись спиной к Сергею, пошёл к машине.
— Ну, дагаварылись? — Алик явно нервничал, наблюдая со стороны столь долгий разговор бывших сослуживцев.
— Нет, хозяин! Он «дэфку» не отдаст!
— Тагда убей его!
— О’кей! Слышь, командир! Тебя убить велят! Ну что?
— Работай, снайпер!
— О’кей! Давай по «чесноку» — «ковбойская дуэль»! Ты фильм «Хороший, плохой, злой» смотрел?
— Вместе смотрели, в армейском клубе!
— Значит, ты — «Хороший» Иствуд, а я — «Плохой» Ван Клиф! Поехали на счёт «три»! Раз, два, три!
Два выстрела почти слились в один.
Для Сергея, чьё сознание со слова «три» переключилось в какой-то особый, наверное, лишь опытным бойцам, и то не всем, знакомый режим, время пошло, как в замедленном фильме. Он видел и успевал осознавать и принимать решения в событиях, чьё время измерялось долями секунд. Его рука скользнула к рукоятке пистолета, большой палец вошёл между телом и рамой «ТТ», уткнувшись кончиком в затворную задержку, скользнул чуть вниз и лёг на скос ребристой, звёздчатой, накладки. Одновременно, все три нижних пальца — средний, безымянный и мизинец — обняли рукоять с противоположной стороны и потянули пистолет вверх из-за ремня. Указательный палец лёг первою фалангою на спуск и плавно выбрал его до упругого упора. Левая рука взлетела вверх, подхватывая на лету в складывающуюся горсть снизу, сжатую пальцами правой руки рукоятку пистолета и создавая треугольник, вершиною имевший пистолет, а основанием — грудь между плечами. Слегка пригнувшись и выводя на цель ствол пистолета, Сергей взглядом поймал на ствол верх грудины Кукарачи, то место, где обычно заканчивается ворот бронежилета. Затем он выжал спуск до конца, коротко выдохнув и задержав дыхание на выстрел. Колёсико с нарезами, венчающее, словно «ирокез», курок «ТТ» сорвалось вверх, влекомое телом курка и вздрогнуло, ударив по торцу бойка, с железным характерным звуком, услышать который перед взрывом пороха в патроне успевают лишь очень тренированные люди. Бах! — выстрел! Серёга замирает, пытаясь осознать — кто же в кого попал, и осознанье это, как обычно, происходит задолго до того, как разорванные пулей нервные окончания в плоти посылают в мозг свой последний, словно звук лопнувшей струны, сигнал. Сергей, прищурившись, сквозь лёгкий дымок выстрела видит, как его пуля входит Вите в горло, чуть выше края грудины и, пробивая ткани горлового хряща и мышцы за ним, пронзает шейный позвонок, навеки прерывая связь мозга Кукарачи с его прекрасно развитым, таким живым мгновеньем раньше телом. Витя, открыв рот, падает, рухнув всем телом, как бык, которому тореадор перерубает шпагой спинной мозг в загривке. Сознание Сергея сканирует себя, пытаясь распознать — куда попала пуля Кукарачи: не в голову (раз он способен думать), не в сердце (раз оно не схлопнулось, выбрасывая струи крови в грудную полость через вновь возникшие, «нештатные» отверстия). Так, значит, есть ещё огромнейшая целая секунда, в которую Сергей должен успеть отработать ещё две цели, может быть, даже три, и лишь потом разрешить себе расслабиться и позволить телу ощутить те разрушения, которые в нём, возможно, произвела пуля из пистолета Кукарачи, если она всё же в него попала…
Со стороны происходящее выглядело так.
Два выстрела одновременно, Кукарача падает, Сергей, развернувшись в сторону Алика с телохранителем всем телом, «жёсткой рамой» стреляет в ухватившегося за перламутровую рукоять кавказца. Бах! — и, пока тот падает с пробитым пулей сердцем, «жёсткая рама» уже направлена на суетливо дергающего «ПМ» из кобуры «быка». Бах! «Бык» с пробитой пулей головой рухнул рядом с ещё не успевшим начать истекать кровью телом хозяина.
Секунда, длившаяся для Серёги вечность, закончилась. Стоя с пистолетом наизготовку в тренированных руках, он обратил свой взор на ошарашенного грохотом стрельбы и всем произошедшим Ефима Григорьевича, в волнении поправляющего на носу очки.
Два человека, объединённые взаимной ненавистью, взглянули друг другу в глаза, и старший, толстенький, с прижатой к груди папкой, не выдержал взгляда спецназовца, в котором слишком ясно высветился приговор торговцу вверенными ему для сбережения телами и душами сирот.
Директор, вскрикнув, бросился бежать: сперва к реке, затем, сообразив, что там тупик, обратно, в сторону леса. Сергей опустил пистолет.
— Нелли! Взять!
Собака вылетев из-под палаточного тента, длинными прыжками мгновенно догнала пыхтящего и спотыкающегося о кочки человечка, ударом мощной овчарочьей груди свалила его с ног и, придавив упавшего к земле широкими, когтистыми лапами, зависла страшной клыкастой пастью над побелевшим от ужаса лицом директора детдома.
— Держать! — скомандовал Сергей и повернулся к Кукараче. Тот был ещё жив, судорожно открывал рот, словно желая сообщить Сергею что-то очень важное, и смотрел на сразившего его боевого друга призывным, требовательным взглядом.