– Тебя отпустили?
Она надменно выгнула бровь:
– Отпустили? Кто?
– А… разве ты не была под арестом?
Она презрительно фыркнула:
– Я? Та. Пять минут пыла. Пока консул не приехал.
– Какой консул?
– Я эвропейка, Макс, чтоп меня посатить, мештунаротный скантал затеять нужно! И эту поканую траву ему потсыпать кто укотно мок! Ты мок!
– Не говори ерунды!
– Почему нет? Ты, или эта проклятая святоша из тома напротив! Она растит отраву на своих проклятых клумпах и потом травит лютей!
Она громко икнула, раз, другой. Макс поморщился.
– Мила, это пьяный бред!
– Не прет! На чаепитии он что-то про неё узнал и она еко в ту же ночь упила! – она со всей силы ударила ладонью по столу, подпрыгнули бутылка и стакан, Мила кричала, – Моеко Антрея! Етинственноко мужика, который меня пожалел!
– Он знал про твоё прошлое?
– Прошлое? А ты откута знаешь? – она звонко шмыгнула носом, утёрлась рукавом куртки, махнула рукой, – А и чёрт с ним! Теперь всё равно, хоть в казете напечатай. Всё знал. Он меня провожать пошёл с панкета, сказал очень понравилась, хочет ещё встретиться, я коворю – спроси про меня у Понье. Спросил. Через месяц позвонил, сказал тавай в кино пойтём, как трузья. Пол кота по кино та выставкам за ручку хотили, не целовались таже. Я сама не вытержала, первый мужик, которко захотела, и это почти в сорок лет!
– Почему ты не была на похоронах?
– Не хотела еко тетей поканых витеть, та скантал затевать. Хотела, чтоп спокойно отпели та похоронили. Я всю ночь с ним проситела.
– Ночь? Какую ночь?
– Ту. Перет покрепением. В морке. Проковорила с ним напослеток то утра.
– А разве это можно?
Она посмотрела на Макса:
– Ты турак какой-то. Что – можно? Это твоя страна, и ты не знаешь что зтесь всё можно? Триста эвро оттала тежурному, он пустил, и ещё перевёз еко в трукую комнату, чтоп мы втвоём с ним пыли, пес труких, я покойников поюсь веть… Он меня слушал, как живой лежал.
Макс поёжился.
– Мила… Ведь он не про Снежану, а про её мужа что-то понял там, на празднике. Он хотел говорить с Покровским.
– Та нет же! Ты почему такой тупой?
Она вылила остатки водки в стакан, залпом выпила, снова икнула, стала раскуривать потухшую трубку, пальцами вытирая побежавшие слёзы:
– При чём тут он? Влатик, петный мальчик, попал в сети к этой ветьме и выпутаться не может! Она и Эсфирь упила, я это чувствую!
Макса затрясло:
– Бедный мальчик?! Ты в своём уме? Ему плевать на вас на всех, он с вами просто спал, и с дочерью Бонье, кстати, тоже!
Мила, наконец, раскурила трубку, выпустила колечко, внимательно проводила его взглядом.
– Ты тупой. Так и Антрей коворил – что ты топрый, товерчивый и клупый, как твои щенки. Нет зтесь никакой точери Понье! Волотя её отин раз в жизни вител, что ей тут телать?
– Он оставил ей наследство, а бедный мальчик к нему подбирается!
Мила откинула назад голову, резко, неприятно захохотала.
– Клупость какая! Влат самый настоящий песе… писе… репа…
– Бессребреник, – не выдержал Макс.
Мила кивнула:
– Та.
– Это ты была в Фирином пальто?
Она удивлённо уставилась на него:
– В каком пальто? Кокта?
– Выходила из дома француза. Вы все там с ним встречаетесь? И не противно?
Мила пьяно ухмыльнулась, закивала:
– Та. Все.
– Я тебя узнал.
– Не меня узнал.
– А кто это был?
– Фира. Она воскресла.
– Для тебя это повод, чтоб пошутить?
– Та.
– Это была ты?
– Нет. Алекс.
– Что?!
– Нет, потошти, я ошиплась! Это пыла наша Снежинка! Это точно, Макс, зови карапинеров, пусть её арестуют!
Она загоготала. Макс всмотрелся в её мутные глаза, махнул рукой, сказал со вздохом:
– Ложись спать, Амелия…
Уйдя от Вальтеров, Макс снова заглянул к Покровским – всё то же: машины Влада нет, наверху у Снежаны горит тусклая настольная лампа.
Макс, сжимая в ладони холодную сталь монтировки, зашагал к лесу. Дойдя до тупика, внимательно огляделся. Вокруг дома француза и Голубятни всё было вытоптано, так, как будто здесь живут люди. Макс достал из кармана связку ключей. В доме Бонье он обошёл первый этаж – тихо, холодно. Поднялся на второй – так же. В спальне чисто, постель убрана, но в комнате ему почудился едва уловимый запах то ли краски, то ли эфира… Макс по очереди отпер и снова закрыл остальные комнаты. Открыл последнюю дверь, поднялся по лесенке на чердак, пригнувшись, чтоб не удариться головой о поперечную балку, подошёл к низкому слуховому окошку, подёргал – закрыто. Макс сидел на корточках возле окна и, в тусклом свете пасмурного зимнего дня, разглядывал связку ключей на своей ладони. «Что открывает этот ключ? – в который уже раз спрашивал себя Макс, – Ни к одному замку не подходит!» Он посмотрел на часы на запястье. «Пора ехать за Лёней. С Алекс будем разговаривать вечером»