– Там Снежка юродивая сидит.
– Где? – не понял я.
– Там, у канавы… – Илья рыгнул, – Сидит и плачет.
– Плачет? Почему? Это ты её обидел?!
Он пьяно рассмеялся:
– Да кому она нужна? Малохольная! Она же всё время по лесу бродит, то плачет, то песни поёт. Пацанов к себе не подпускает, и подруги ни одной нет. Полоумная!
Я поднялся:
– Нужно её найти.
Илья тянул меня за рукав:
– Да брось ты, Владька! Давай лучше к озеру пойдём, посмотрим, как девки голые купаются, а? У тебя ещё деньги есть?
– Иди домой, Илья. Узнаю, что ты по деревне шатался – всё отцу расскажу. И про самогон тоже.
– Это ты меня напоил! – взвизгнул Илья, – А я ещё несовершеннолетний!
– Ну, вот как раз и признаемся, повинимся перед отцом. Да?
– Пошёл ты…, – Илья зло сунул руки в карманы брюк и зашагал домой, а я повернул к лесу.
Снежану я нашёл почти сразу же. Она, как и сказал мне Илья, сидела неподалёку от пожарной канавы, с закрытыми глазами, и прижимала к груди маленький красный цветочек.
– Снежана… – тихо позвал я, боясь её напугать.
Она открыла глаза, долго, удивлённо смотрела на меня, потом улыбнулась, поднялась, подошла ко мне, обняла за шею, прижалась всем телом.
– Всё сбылось, Владик.
– Что сбылось?
Она немного отстранилась, пригладила мне волосы, провела пальцами по щекам, поцеловала подбородок. Руки у неё были очень ласковые и нежные, а в глазах было столько любви, что у меня перехватило дыхание.
– Я нашла его, смотри, – она протянула мне цветочек, – Я нашла цветок папоротника и сорвала. Но мне не нужны клады и тайны мира. Я загадала, чтоб за мной пришёл тот, кого я люблю уже много лет, люблю больше, чем саму себя, больше неба, солнца и звёзд. Пришёл и стал моим суженым. Я загадала, чтоб пришёл ты, а если нет, то ещё до первых лучей зари я умру. Ты так долго не приходил, я совсем потеряла надежду, и уже почти умирала, и вдруг услышала, как ты меня зовёшь! Цветок меня не обманул. Посмотри, любимый, вот и первые лучи. Солнце встаёт. Поцелуй меня. Мы теперь навсегда вместе.
Я целовал, и целовал, и целовал её. И уже любил.
В эту ночь мы с ней стали мужем и женой, и поклялись друг другу, что будем вместе до конца, до смерти. Я, наконец-то, понял, о чём написаны все книги и о чём поют все песни. Молодость, чистые помыслы, прекрасная неземная девушка и вся жизнь впереди! Это ведь и есть счастье, прозрачное и хрупкое, как первый осенний лёд.
Поженились мы, никому ничего не сказав. Вечером Снежа прошептала мне на ухо о том, что она беременна и на следующее утро мы просто расписались. После обеда она собрала свои вещи и переехала ко мне. Всё это прошло почти незамеченным окружающими – моя мама к тому времени уже умерла, Покровский беспробудно пил, а мать Снежаны только равнодушно пожала плечами вслед уходящей дочери.
Спустя месяц на станции ко мне подошёл Бонье – я ждал утреннюю электричку, чтоб ехать в институт. Он просил зайти к нему вечером для разговора.
– Говорите здесь.
– Я не хочу разговаривать на людях. Прошу тебя, Владимир, это очень важно.
Владимир! Никто меня так не называл, я сам не помнил это чужое имя. Я посмотрел в его синие глаза и растерянно кивнул.
Вечером он сказал мне, что только вчера узнал о том, что мы со Снежей поженились. Знай он раньше, что у нас роман, то жизни бы не пожалел, чтоб разорвать его. Я оторопел:
– Но почему?
– Вам нельзя жениться, и тем более, иметь ребёнка. Вы дети одного отца. Мои дети.
Он перебрался в Березень вслед за моей матерью, чтоб издалека следить за тем, как я расту, а брошенная им когда-то беременной мать Снежаны, приехала за ним, в безумной надежде вернуть его. Смешной любовный треугольник, принесший столько слёз!
Почитай отца своего… Я в кровь разбил ему лицо, от ужаса, от безысходности произошедшего. А дома я сразу всё рассказал Снежане. Бледнее снега, она прошептала бескровными губами:
– Что же нам делать, ненаглядный мой?
– Я соглашусь с любым твоим решением и всё приму, – ответил я. Малодушие, которое я не прощу себе и на смертном одре.
Утром, пока я спал, она собралась и уехала в город. Сделала аборт. И вернулась совсем другой. Никогда больше я не видел моей ясноокой девочки, с весёлым смехом, поминутно заглядывающей мне в глаза. Один раз мне удалось остановить её, удержать от прыжка. Один раз она прыгнула. Потом ещё раз, но тогда она зацепилась подолом платья за карниз и провисела час вниз головой, молча и не прося о помощи.
– Шизофрения, – спокойно сказал пожилой равнодушный доктор со стеклянными глазами.