Она прижалась ко мне.
– Его брат умер сам, Владюша, я здесь ни при чём. Я лишь убедила Бонье в том, что он должен написать завещание на тебя, и всё тебе оставить. Это справедливо. Он согласился, и потому не уступил Паше даже тот пустырь, хотел, чтоб ты знал, что всё-всё тебе достанется, чтоб ты понял, оценил, простил его… Жалкий сатир.
– А экономка?
– Марина? – Снежа вздохнула, – Оказалось, что она знает гораздо больше, чем положено домработнице. Похоже, она шпионила за Бонье. После его смерти мы с ней встретились в церкви, вышли, не торопясь, пошли по посёлку, и она сказала мне, что всё знает, знает, что ты его сын – она же сама тебе конверт от Бонье принесла, знает, что я к нему ходила, заставила переписать завещание, а потом убила, чтоб мой муж всё получил.
– Ты испугалась, родная?
– Вовсе нет, – она нежно меня поцеловала, – Она была умнее, чем казалась, но не умнее меня. Я не стала юлить и отнекиваться. Мы с ней договорились, какой линии будем держаться, это ведь она первой пустила по деревне слух, о том, что приехала дочь Бонье, хотя она-то прекрасно знала, как та выглядит… Я сказала Марине, что если она будет молчать и соблюдать условия нашей сделки, то сразу после твоего вступления в права наследства, она получит от нас круглую сумму со множеством нулей. И сможет начать новую жизнь. Путешествовать. Хорошо одеваться. Выйти замуж за молодого красивого мужчину, даже за такого красивого, как мой Влад. Почему нет? Что такое пятьдесят лет для современной женщины?… Тщеславие, Владюша!
– Аконит?
– Да.
– Как ты заставила её? Ведь по деревне после смерти Тани уже поползли слухи про отравление этими цветами.
– И заставлять не пришлось! Она считала себя такой опытной и умной, и думала, что уж с ней-то ничего подобного приключиться не может! Гордыня – смертный грех. Я позвала её к нам обсудить планы на будущее, поговорить о её «гонораре», предложила перекусить, поесть она любила. Чревоугодие, алчность, гордыня… Мы ели вместе.
– Но как…
Она усмехнулась:
– Очень просто. Поели, я вышла на минуту на задний двор и сунула два пальца в рот. Выпила залпом ковш дождевой воды из бочки. Пошла к ней, сказала, что ты с девочками возвращаешься домой, она ушла. Я съела пачку угля и отправилась гулять, так, наудачу. У Паши была вечеринка, он от доброты душевной меня позвал и обеспечил мне алиби.
– И с Таней тоже всё так просто было?
Снежа улыбаться перестала:
– Тоже. Я приготовила салат и принесла ей. Она весь его съела у меня на глазах. Они с Ильёй ругались накануне вечером, он, сдуру, сказал на следствии, что не виделся с ней, навлёк на себя подозрение… Позже я вскользь обронила в разговоре с кассиршей Людой, что Танечка соблюдала какую-то особенную зелёную диету. Людмила по всему селу разнесла этот слух, и уже будто бы Марина с Таней сами ей рассказали про аконит для похудения, придумала, что диета французская, и чуть ли не сам Бонье ней сидел… – она вздохнула, – Всё вышло так удачно и кстати, вот только Танина смерть мне не даёт покоя… Я сорок ночей на коленях отмаливала этот грех, а сердце рвётся до сих пор! Но у меня не было другого выхода, Владик! Нам с тобой больше негде было взять родных детей! Понимаешь?
– Понимаю.
– И не осуждаешь?
– Нет.
– Спасибо, родной…
… – Я всё ещё люблю её.
– Ты сказал, что любил Эсфирь.
– Не любил. Я люблю Эсфирь, Паша. И люблю свою жену. И мне плевать, что скажут люди. Понимаешь?