– Зачем про город?
– Чтоб приоделись, взяли деньги, ключи, документы. Чтоб если бы и начали их искать, то не здесь.
– Ясно… Как они умерли?
– Клянусь тебе своей любовью, что они даже не поняли, что умирают.
– И Фира?
– Её я пожалела больше всех. Я не позволила ей упасть, удариться, бережно её уложила. Она такая лёгонькая, как ребёнок! Ты видел – у неё под головой подушечка и ноги укутаны, там довольно холодно…
– Спасибо. Эфир и яд?
– Да. Несколько минут и всё кончено. Они бы не дали нам наслаждаться нашим счастьем. О Фире я больше слова не скажу, я знаю, что ты страдаешь и не буду тебя мучить… Но Мила с Алекс! Про Милу мне рассказала Марина, она очень многое знала о Бонье и его окружении. Я была поражена, но мы должны прощать раскаявшихся грешниц! И что же? Ведь у неё и Александры были прекрасные достойные мужчины, почему они не сидели дома и не украшали их жизнь? Зачем встречались с тобой, зачем говорили? Измена в мыслях это тоже блуд, Владик!
– Мы ничего не знаем, Снежа, ни про них, ни про их мысли.
– Ты прав. Не суди и сам судим не будешь. Я им простила, всем сердцем, верь мне, родной. Сегодня, когда ты пришёл за мной в подвал, я молилась за их души, истово, горячо, я просила Создателя простить им их грехи, простить, помиловать… – она нежно меня целовала, – Я готова, любимый. Я сейчас усну, а ты молись за меня, как я молилась за несчастных грешниц. За себя не бойся, все твои грехи я возьму на себя, как только взойду на суд. Ты не передумаешь?
– Мне незачем больше жить, Снежа.
– Завещание ты написал?
– Да.
– Хорошо. Ну, давай прощаться, родной…
… – Когда она умрёт?
– Сказала, что к утру.
– Так нельзя, Владик! Нужно вызвать врачей, её ещё можно спасти, вернуть, я уверен!
– Зачем?
– Затем, что она должна ответить за все те чудовищные преступления, которые совершила якобы во имя любви! Так не любят! Понимаешь ты или нет?! А ты будешь жить. Я свидетель, я до генерального прокурора дойду, если понадобится, мы докажем, что ты ничего не знал! Вернёшь девчонок, продашь к чёрту все свои дома, я тоже всё здесь продам, заберём детей и уедем.
Влад вдруг весело рассмеялся:
– Пашка! Да ты пьяный совсем! Завидую… Ну и куда же мы уедем?
– Да хоть в Италию! Да! А что? Что такого? У меня там семья, мать, сестра, отчим – мировой дядька! Купим дом и все там поселимся!
– Чушь какая! – весело фыркнул Влад.
– Нет, не чушь! Мы ещё сможем жить, я говорил тебе, нужно только постараться что-то такое найти, зацепиться… И уехать из этого серого города! Здесь все с ума сходят, ты заметил?
Влад вздохнул:
– Хороший ты мужик, Паша. И очень добрый. Никуда я не поеду и её не брошу. Я умру вместе с ней, я ей обещал. Со всеми делами я покончил, завещание написал, они не будут бедствовать и, может быть, сумеют быть счастливыми…
– Ты всё оставил детям?
– Да. Я всё оставил своим детям. И могу умирать.
Макс замотал головой:
– Нет, Владик! Я иду за полицией!
– Я тебя не выпущу, – спокойно сказал Влад, – Ты мне всё отдал, двери заперты, голыми руками тебе со мной не справиться.
– Владик, послушай… Ведь как только ты потеряешь сознание, я сразу побегу за помощью.
– Я не буду терять никакое сознание.
– А как?… – растерялся Макс.
– Так. Снежке я сказал, что тоже приму таблетки, но это так муторно и долго, да и вообще как-то не по-мужски… Смотри! – он протянул руку.
– Откуда у тебя пистолет?
Влад довольно улыбался:
– У родного папочки в секретере отыскал. И патроны есть. Называется Лепаж. Что на ум приходит?
– Пушкин.
– Именно. Солнцеподобный Александр Сергеевич и скотина Дантес.
– Они стрелялись не на Лепажах.
– Правда? – расстроился Влад, – Жаль!
– Эта фирма до сих пор существует?
– Нет. Этот вроде бельгийский… Ему, наверное, лет сто.
– Ты разбираешься в таких штуковинах?
– Совсем немного. Но я уверен, что моих знаний хватит, чтоб выстрелить.
– И что ты хочешь делать?
– Застрелю её, потом застрелюсь сам. Я хотел ещё поджечь дом, но раз ты здесь торчишь, то от этой мысли придётся отказаться.
– Владик, ведь ты станешь и убийцей и самоубийцей! Неужели, тебе не страшно?!
– Знаешь, Павлик, я утратил веру. Но она-то верит! Ей только самоубийства не хватало ко всем её грехам!
Он взял бутылку с остатками коньяка, откинул голову, допил из горлышка, довольно крякнул, посмотрел на Макса: