– Ребята… Какие вы хорошие…
– Папа, мы так ждали тебя! Я очень скучал, я… – Лёня едва сдерживал слёзы.
Макс посмотрел в ясные бирюзовые глаза, провёл рукой по чёрным шёлковым кудрям:
– Сынок, не надо плакать! Давайте сядем к столу, будем есть, пить и веселиться! Теперь всё закончилось и впереди нас ждёт одно хорошее!
Мать уголком салфетки промокнула тщательно подкрашенные глаза:
– Как хорошо ты это сказал! Светочка мне сообщила, что вы собрались пожениться?
– Да, мама. Дождёмся Робби и распишемся. Потом поужинаем вместе где-нибудь в городе, отметим…
– Ах, как славно! Ах, как хорошо! – мать вся светилась, – Как я рада за вас! Ты выглядишь таким счастливым, Паша, несмотря на все беды, которые на тебя свалились!
– Так и есть. Я очень счастлив.
– Это прекрасно… Это прекрасно…
Макс выдержал этот ужин, реки счастливых слёз, потоки благодарности судьбе и Светланин неотрывный влюбленный взгляд.
Поздно вечером, когда всё было прибрано, а домашние разошлись по своим комнатам, Макс сидел перед потухшим камином и смотрел перед собой. Вошла Светлана, села рядом, положила голову ему на плечо.
– Ты, правда, счастлив, Паша?
– Конечно. Почему ты спрашиваешь?
– Сегодня за ужином… у тебя иногда был такой отрешённый взгляд…
– Я всё ещё возвращаюсь мыслями туда. Это пройдёт, Света, но не сразу.
– Я понимаю… Какая страшная несправедливость! Тебе, невинному, пришлось столько месяцев провести за решёткой! И всё из-за того, что ему взбрело в голову оставить треть наследства Лёне! Конечно, это вызвало подозрение! Зачем он это сделал?
Тут же в голове прозвучало: «Я всё оставил своим детям».
Макс посмотрел на Светлану, пожал плечами:
– Кто же может это знать? Они ведь оба были нездоровы.
– Следствие посчитало больной только его жену. Знаешь, мне даже жаль её – провести остаток жизни в психушке!
– Не думаю, что она понимает, где находится. И она никого не узнаёт…
Макс закрыл ладонями лицо. Света принялась его обнимать:
– Тихо, тихо… Всё хорошо…
– Я убил человека, Света.
– Ты защищался.
– Я не уверен, что не мог действовать по-другому. Но что есть, то есть. Главное, что прокурору так и не удалось построить обвинение на моей выгоде от смерти Влада. Я ведь действительно не знал про завещание. Давай не будем больше об этом говорить, милая?
– Давай!
Она теснее к нему прижалась.
– Я очень благодарен тебе, Света.
– За что? – искренне изумилась она.
– За всё. За то, что ты была всё это трудное время рядом. Смотрела за собакой и котом. За моим домом. Нашла такого толкового адвоката. И согласилась выйти за меня.
– Я люблю тебя, Паша.
– Я знаю. Я тоже тебя очень люблю, – он взял её руку, поцеловал в ладонь, – Что с девчатами?
– Всё хорошо. Мы переписываемся с сестрой их матери, она мне кажется простой хорошей женщиной. Они теперь живут в настоящей семье, у родных, солнце, фрукты… И будущее у них обеспечено – их дядю ведь не признали сумасшедшим и завещание в силе. И наш Лёнечка теперь тоже сможет выбрать себе хороший университет.
– Он уже выбрал. Пизу. Школу там закончит, это решено. Уладим формальности, всё здесь продадим и уедем в тепло! Будем жить все вместе, рядом с мамой.
– Хоть бы сбылось, Пашенька…
– Сбудется. Поздно уже, Света, я устал.
Она опустила глаза, зашептала:
– Да, конечно… Я сплю вместе с Верой наверху, но… я могу к тебе прийти, когда все уснут.
Макс мягко улыбнулся:
– Мы ведь с тобой не зелёные подростки, а взрослые дядя с тётей. Давай, сперва, распишемся, и тогда ты с полным правом поселишься у меня в комнате.
Она не сумела скрыть своего разочарования, но спохватилась, закивала:
– Ты прав, ты прав… И здесь дети, неудобно перед ними… Тогда, спокойной ночи?
– Спокойной ночи, милая…
Светлана бочком вышла из гостиной. Макс посидел ещё немного, глядя перед собой, ни о чём не думая. Потом встал. Прислушался. Прошёл в кухню. Не зажигая свет, на ощупь, вытянул из стоявшего на полу возле стола пакета бутылку, взял с полки стакан, пошёл в спальню. Зашёл, плотно притворил дверь, прижался к ней спиной. Открыл бутылку, навесу налил в стакан коньяк. Залпом выпил. Закрыл глаза. Довольно, глубоко вздохнул. Теперь можно было жить. И разговаривать.
Весь этот день он провёл в состоянии упругого резинового мячика, готового к прыжку. Расслабляться было никак нельзя – жизненно необходимо было радоваться встрече и изображать удовольствие и заинтересованность в собственном существовании. В тюрьме ему было лучше.