– Вообще, ты прав… Она чертовски быстро приехала сюда!
– Может быть турпутёвка? – раздумчиво сказала Эсфирь, – Ещё возможно двойное гражданство… – она повернулась к мужу, зло прошептала, – Ты когда-нибудь наешься?!
Иван Стрепетов дёрнул плечом и продолжил жевать. Макс опустил глаза. Не хватало, чтоб они затеяли здесь скандал!
Любви между Фирой и Иваном давным-давно не было, Макс это знал, недаром же они были его ближайшими соседями. Знала об этом и вся Березень. Супруги ссорились и раньше, а в последнее время скандалы стали чаще, громче и злее. И вообще, брак этот, по мнению односельчан, с самого начала был обречён на провал.
Эсфирь, сдержанная, строгая, немногословная, но всё же очень привлекательная женщина, с копной вьющихся волос, низким бархатным голосом, с фигурой и поступью балерины, была преподавательницей английского языка и преуспевала, хотя работать ей приходилось много: школа, репетиторство, курсы, консультации. В начале этой весны она купила себе подержанную машину и иногда, возвращаясь из города после работы, уставшая и голодная, даже не находила сил загнать её во двор – так и бросала до утра на улице, возле ворот.
Иван Стрепетов и жил и выглядел по-другому. На полголовы ниже жены, рано начавший лысеть и полнеть, бесцветный, с блёклыми пустыми глазами, в деревне, с лёгкой руки Ильи Покровского, он звался «мокрицей». Иван всю жизнь жил в старом родительском доме, который Фира, на свои деньги, подлатала и обставила. По профессии он был учителем русского и литературы, служил в средней школе на окраине города, трудился по 3-4 часа в день, не обременяя себя даже классным руководством, и уже на двухчасовой электричке возвращался в Березень с работы.
По деревне ходили упорные слухи о том, что у Фиры роман с Владом Покровским, и будто бы Влад, прыгающий, как блоха, из постели в постель, об Фиру запнулся, прикипел, любит, говорили даже, что он хотел из-за неё уйти от жены, но Снежана не пустила, пригрозив наложить на себя руки. Поговаривали, что Стрепетов был очень недоволен тем, что жена затеяла интрижку в посёлке и выставила его на посмешище. Макс несколько раз, ненароком, слышал, как Иван, в пылу скандала, обзывал жену дешёвкой, шлюхой и ещё Иезавелью, видимо полагая, что пороком женщины может быть только блуд… Макс не придавал значения и не прислушивался к этим бродящим по деревне слухам, но сейчас, за столом, и ему и остальным было заметно, что между Фирой и Снежаной, сидящими лицом к лицу, висит напряжение, спичку поднеси и раздастся взрыв.
Эсфирь поджала губы, повернулась к Лёне, спросила, что ещё ему положить на тарелку…
– Интересно, конечно, на француженку посмотреть, – усмехнулся Макарыч, заглянул жене в глаза, – Почему моя девочка загрустила?
– Так… – Мила вздохнула, – Спой, Антрей!
– Гитары нет.
– У Макса есть.
– И то верно! – просиял Макарыч, – В гостиной пылится. Твоя?
Макс помотал головой:
– Жены.
– Сколько струн?
– Семь. На ней сто лет никто не играл. Наверное, расстроена совсем…
– Макс, принеси пошалуйста, – мягко попросила Мила.
Макс поднялся, пошёл в дом.
Макарыч очень долго настраивал гитару. Все притихли, разомлели, слушали нестройное бренчание и наслаждались вечером, запахами, цветами, коротким северным летом. Наплывала белая ночь, заблестела роса, но было непривычно тепло и хотелось просто быть, быть в этой минуте, и невозможность удержать и повторить делала её бесценной, самой важной минутой в жизни.
– Ну, что ж, господа… – откашлялся Макарыч, – Давайте ещё по чуть-чуть и отдадимся музе…
Он мягко перебирал струны, пел негромким глубоким голосом, Мила, склонив голову к плечу, с нежной улыбкой слушала мужа.
– Ночь светла, над рекой тихо светит луна… И блестит серебром голубая волна…
Фира тоже улыбалась Макарычу и покачивала головой в такт музыке. Алекс подпевала одними губами. Снежана, едва заметными движениями пальцев, постукивала по столу, как по клавишам.
«Как смотрит на Андрея жена! – думал Макс, – Сейчас вечеринка закончится, все разбредутся кто куда, но его-то сегодня ещё ждёт любовь, можно не сомневаться! Все женщины за этим столом годятся ему в дочери, но глядят на него влюблёнными глазами… Как так?»
Макс осёкся. Снежана перестала стучать пальцами. Она вся застыла, замерла и уставилась неподвижным взглядом куда-то за спину Макса. Макс обернулся, всмотрелся, разглядел в серых сумерках мужской силуэт за своим забором. Снежана тем временем, наконец, сбросила с себя оторопь, поднялась, быстро суетливо заговорила: