Макс застонал…
В кухне Мила творила закуску. Волосы у неё были убраны под цветную косынку, великолепные стройные бёдра и тонкая талия туго обтянуты передником, лоб блестел от испарины. Она ловко, споро, заправляла начинки, наполняла ими лепёшки, передавала мужу. Он принимал, каждой давал рекомендацию:
– Да-с. Всё для тех, кто целоваться сегодня уже не будет… Говяжья вырезка и маринованный лучок… Мм… Это кижуч, травки, перепелиное яйцо, айоли. Айоли, замечу в скобках, я сегодня собственноручно перетирал до онемения в руках. Эти с чоризо. Купил её на днях в городе, натурально – вырви глаз и праву ногу. Нарезал её Леонид, очень тоненько и ровно. Молодец! И ещё есть курочка с солёными огурцами в сливочном соусе… Ну грех не выпить, Паша!
– Одну, – сурово сказал Макс.
– Вот и славно! – засуетился Макарыч, – А что скажут наши дамы?
Алекс замотала головой, Мила вздохнула:
– Я пы и рата, Антрюша, но мне ещё варенье варить.
Макарыч погладил её по спине:
– Пчёлка моя! – повернулся к Максу, – Жену вижу урывками, по целым дням пропадает в лесу!
Макс посмотрел на Милу:
– Зачем?
– Тень кот кормит.
Макс перевёл взгляд на Вальтера.
– Летний день год кормит, – сказал Макарыч, разливая коньяк в две маленькие цветные рюмочки, – Ягоды собирает и готовит изумительные конфитюры! Зимой я топлю свою осиновую баньку, хлещу мою Афродиту вениками, заметь – по-молодецки, в две руки, а потом мы ставим самовар, прямо там, в предбаннике, и чаи гоняем с вареньем.
Макс усмехнулся:
– Умеешь ты жить, Макарыч!
– Так всю жизнь же учился! Ну, будем здоровы!
Мила, стояла, прислонившись к плите, остальные сидели за столом. Все, молча, жевали. Макарыч взял салфетку, вытер рот, пальцы:
– Тихий ангел пролетел…
– Это ты кресло привёз?
Макарыч кивнул:
– Да. Леонид хочет сам идти до дома, но ведь здесь, если не напрямки, то с полверсты будет, страховка не помешает. Я сходил за креслом, заодно и к собакам лишний раз заглянул.
– Спасибо, Андрей… – искренне сказал Макс, – Не знаю, как и благодарить!
– Ну, давай по второй, и будем квиты!
Макс рассмеялся.
Выпили. Макарыч сполоснул рюмочки, поставил в шкафчик, заглянул жене в глаза:
– Сегодня больше не буду.
Она кивнула:
– Корошо.
Макарыч набил трубку, раскурил, посмотрел на Алекс:
– Ты в лес не ходишь?
– Я здешних мест не знаю.
– За чем же дело стало? Идите вместе с Амелией.
Мила улыбалась:
– Я с утовольствием. Секотня сопирали со Снежаной, она всё время плачет. Мне, правта, очень жаль её, но так нельзя. Мы не потруки и не сёстры. Я не вытержала, ушла. Она осталась – Влатик тевочкам чернику повезёт в Пушкин, велел ей сопирать.
– Напрасно ты её там одну оставила, – глядя в пол, сказал Макс.
– М-да… – не совсем смело согласился Макарыч.
Мила равнодушно пожала плечами:
– Мужчины все её жалеют, но веть она только плачет и плачет, и всё. И хотит за Влатиком с утра то ночи! Не тумаю, что он счастлив с такой женой! – она взяла у Макарыча трубку, немного попыхтела, выпустила несколько аккуратненьких колечек дыма. Лёня восхищённо ахнул, Мила улыбнулась, – Не путем польше о них коворить. Я не люплю сплетни. Кокта Антрей меня сюта привёз, нам все кости перемыли, хотили на меня смотреть, как сейчас на точь Понье.
– К ней захаживает Марченко, – сказал Макарыч, все молча, ждали продолжения, – Это как раз не сплетня, я видел его собственными глазами.
– Ну, токта рассказывай, – милостиво разрешила Амелия.
– Вчера вечером, когда, наконец, мы наигрались с Лёней в шахматы… Кстати, Макс, у твоего сына настоящий талант – я ни разу его не одолел! Поздравляю! – Вальтер протянул Максу руку, тот, весь раздутый от гордости, с удовольствием её пожал.
– Так вот. Поиграли мы, значит, в шахматы, потом я устроил Лёню на ночь, он наладился читать, моя фея возилась с ягодами, и я решил прогуляться. Взял Мотьку. Я учил его дорогой не отвлекаться. У него, к слову, прогресс, и теперь я уверен, что подготовлю настоящего поводыря…
– Тепе тоже нужно поучиться не отвлекаться, – Мила закатила глаза.
Макарыч улыбнулся:
– Оплошал… Так вот. Дошёл я до Старой Голубятни, заглянул на огонёк, слово за слово, стоим во дворе. Толик стал с Мотькой играть, Серёжа тем временем мне про какую-то колымагу рассказывает, которую берётся восстановить, глядь – идёт Дениска, при параде, гладко выбрит, весь благоухает. Мы его окликнули, а он мимо прошагал – не могу, говорит, тороплюсь, иду к француженке по делу. А у самого рожа довольная, как у кота. Прошёл в дом, она ему открыла, та самая женщина, что была на похоронах Ильи.