Влад смотрел в глаза:
– Ведь мы соседи. Вечером приходите, поговорим.
Макарыч кивнул.
Макс встал из-за стола, усадил на своё место Алекс, повернулся к Вальтеру, вполголоса спросил:
– Что у тебя с ним за дела?
Макарыч хмурился:
– Чертовщина какая-то!..
– Папа… Пап! – Лёня дёргал Макса за рукав рубашки.
– Что? – рассеянно ответил Макс, всё ещё в недоумении глядя на Макарыча.
Лёня встал на цыпочки, зашептал:
– У меня живот болит.
Макс, наконец, посмотрел на сына:
– Живот?
– Да. И давно.
– Почему же ты молчал?
Лёня пожал плечами. Макс наклонился к Алекс:
– Саша, мы пойдём домой. Лёнька объелся пирогами, как маленький!
Алекс усмехнулась, кивнула.
Вечером, дома, когда, наконец, удалось утихомирить разбушевавшийся Лёнин желудок и положить сына спать, Макс заговорил с Алекс:
– Ты ничего не заметила сегодня за чаем в клубе?
– А что я должна была заметить?
– Андрей стал каким-то странным в одночасье. Он пил чай, смотрел на Влада и вдруг застыл. Будто что-то увидел или вспомнил.
– Я ничего не заметила Паша, да и когда мне было? Мы с Милой хлопотали, столько дел! Сначала декорации убирали, потом не всем хватило места, чайных ложек недосчитались… Паша, ты куда?
Макс погладил её по щеке:
– Загляну к собакам. Посмотрю, как там Люська.
– Ей ещё рано рожать.
– Бережённого Бог бережёт.
Макс дошёл до псарни, заходить не стал, посмотрел по сторонам, быстро прошагал к маленькой калиточке в заборе, вышел, пошёл по улице.
У Покровских во всех окнах на половине Влада горел свет, было ясно, что они все вчетвером находятся в доме – в спальне девочек горел ночник и мелькали тени, прошла Снежана, послышался голос Влада.
Макс зашёл во двор к Вальтерам, подошёл к освещённому окну кухни. Мила, с равнодушным лицом, резала какие-то овощи и стряхивала их с доски в большую стеклянную миску. Макарыч стоял рядом, спиной к окну, похоже, что-то ей рассказывал. Возле обеденного стола сидел совсем взрослый Мотька и внимательно следил за хозяевами преданными глазами.
Макс, уже было, потянул руку, чтоб постучать в окошко, но в это мгновение Макарыч повернулся, обнял сзади жену, потом развернул её к себе, стал целовать, запустил руку ей под майку, поцелуями заскользил по шее, плечам, ниже, ниже… Мила откинула голову назад…
Макс опустил руку и быстро пошёл домой.
Проснулся он поздно, было уже совсем светло, и решил, что сейчас же, до завтрака, пойдёт к Вальтеру и узнает у него всё про вчерашний вечер и про разговор с Покровским. Алекс рядом не было. «У собак» подумал Макс, выбрался из постели, оделся, вышел из комнаты, остановился у окна в прихожей – с улицы забежала Алекс, не раздеваясь, быстро пошла по дому, увидела Макса, замерла на бегу. Бледнее этого зимнего утра, с дрожащими губами, она стояла и, молча, смотрела на Макса.
– Саша! Что случилось?!
– Пашенька… Андрей Макарович умер.
Глава 2
Неделю спустя разрешение на похороны всё ещё не было получено. Макс места себе не находил, из-за того, что тело дорогого близкого друга томится в морге, а не предано, как положено, земле.
– Паша, родной, мы ничего не можем тут поделать, – говорила Алекс, гладя лоб притихшему Мотьке, который теперь жил у них, постоянно воевал с Бомкой, и до дрожи боялся одноглазого кота.
– Он был глубоко верующим человеком, Саша! И его нужно было похоронить на третий день, отпеть…
– Богу не нужны все эти обряды! Их придумали люди. Я убеждена, что человек во что верит, то с ним и происходит. Атеист просто засыпает. Агностик летит сквозь вселенную. А каждый верующий после смерти говорит со своим Богом.
– Это как?
– Да так! Не думаешь же ты, что миллионы мусульман или буддистов после смерти стоят с растерянными лицами перед чистилищем?
– А… древние египтяне?
– Каждый получает своё. Андрей был истинным верующим и душа его уже давно у Бога. А тело похороним, когда разрешат.
– Хоронить-то некому! – Макс зло хлопнул себя по коленкам, – И каковы оказались его дети? Старший сын просто подонок! Вышвырнуть на улицу собаку! Как жаль, что я в тот момент рядом не оказался, я бы ему начистил рыло!
– Паша, успокойся…
– Если б не Покровский…
– Ты поблагодарил его?
– Да, Саша. Я сделал всё, как ты просила. Даже руку ему пожал.
– Ты с таким отвращением это говоришь, как будто не руку жал, а жабу проглотил.