– Нет, – сказал, как отрезал Макс, – Успеешь ещё за жизнь по похоронам находиться.
Сын обиделся.
В небольшой церквушке собралась кучка народа – сослуживцы, несколько односельчан, все четверо детей Андрея и две бывшие жены – первая, очень полная, седая и дряхлая женщина, и четвёртая – молодящаяся красотка под пятьдесят, с девичьей фигурой и, вне всяких сомнений, не своими, белоснежными зубами. Милы на похоронах не было. Нигде не заметил Макс и Покровских.
Макарыч лежал в гробу, как живой, с зачёсанными назад волосами, неизменной серьгой в ухе, в белой рубашке и джинсах.
Алекс всю службу без остановки плакала, Макс стоял с сухими глазами и только всё сжимал и разжимал кулаки. Потом, сразу за детьми покойного, он приложился к его ледяному лбу, шепнул на ухо: «Прости меня, Андрюша», взял Алекс за руку, и, никому не говоря ни слова, пошёл прочь из церкви.
– Паша… – растерянно лепетала Алекс, едва поспевая за быстро, широко шагающим Максом, – А похоронить? Горсть земли бросить? И поминки ведь…
– Ты же видела его! Ему ничего этого не нужно! Ты тогда правильно сказала – его душа давно говорит с Богом, а здесь только тело. Это уже не он, – они сели в машину, Макс вывернул зажигание, – Дома помянем.
За ужином, в мрачном холодном молчании, Макс выпил один почти бутылку водки. Алекс, через силу, проглотила три полрюмочки, сказала:
– Не могу больше.
Макс кивнул:
– Не нужно себя заставлять. Спасибо, что посидела со мной. Лёнька дуется, даже есть отказался!
– Он ведь тоже дружил с Андреем, Паша!
– Я считаю, что поступил правильно, – он потёр себе лицо, – Я сегодня не усну. Поллитра выпил и ни в одном глазу! Гулять пойду.
– Ночь на дворе…
– Не останавливай меня. Мне кажется, что у меня сейчас сердце лопнет! Не жди меня, ложись…
– Хорошо… – прошептала Алекс.
Макс оделся, но остановился на пороге.
– Что ты? – спросила Алекс.
– Ногу натёр. Схожу за старыми ботинками…
Он поднялся на второй этаж, взял из кладовки поношенные, но крепкие зимние ботинки, переобулся, потом шагнул к комоду, достал связку ключей, сунул в карман. Закрывая дверь кладовки, снял с крючочка маленький карманный фонарик, проверил – работает. Положил к ключам.
Внизу он мимоходом поцеловал Алекс в щёку, бросил «Пока» и вышел.
Макс обошёл дом, заглянул в окно своей кухни – Алекс с мрачным лицом убирала со стола. Тогда он быстро пробежал вдоль забора, встал на цыпочки. У Фиры в гостиной горел свет, он различил её силуэт в глубине комнаты. Макс выскочил за ворота, рысью полетел вниз по улице, к дому Покровских, пригнувшись, подобрался к окнам. В доме были Снежана и девочки, машины Влада под навесом не было.
Макс выскользнул со двора, посмотрел по сторонам, снова понёсся по засыпающему посёлку в сторону лесного тупика. Вошёл во двор Бонье, поднялся на крыльцо, постоял, отдышался. Достал из кармана связку ключей, третий по счёту подошёл, дверь пискнула, поддалась. Макс вошёл в тёмную прихожую, остановился, прислушался. Втянул ноздрями воздух. В доме царили безмолвие и мрак. Но дом был обитаем, в этом не было сомнений. По запахам, неожиданной мягкой прохладе, по какой-то неуловимо, но ясно ощущаемой атмосфере, угадывалось, что здесь бывают люди. Макс достал фонарик, зажёг. Вдохнул, выдохнул. Пошёл по прихожей.
Макс бывал в доме только однажды, в вечер перед смертью Владимира Бонье, для переговоров о продаже заброшенного участка. Тогда француз провёл его в большую гостиную, объединённую с кухней, был любезен, напоил чаем, но в сделке отказал.
Верхний свет Макс зажигать не стал – какими бы ни были плотными ставни, а лучик всегда пробьётся. Он водил фонариком вокруг себя, осматривался. Ничем не примечательный salon зажиточного француза, ничего бросающегося в глаза, ничего из ряда вон. Макс дотронулся до батареи на стене – холодная. Тут же вспомнился лоб его друга, каким он был сегодня утром. Макс зажмурился, замотал головой, чтоб прогнать мучительное, рвущее сердце воспоминание…
Он опять вдохнул, выдохнул. Отправился бродить дальше по первому этажу. Спальня хозяина в спокойном европейском стиле. Аккуратно развешенная одежда в шкафу. Бельё в комоде лежит одинаковыми армейскими стопочками. Должно быть, ещё Марина раскладывала…
Огромная ванная комната, какой, наверное, нет ни у кого в Березени, даже у нуворишей, захвативших юг деревеньки в девяностых. Мозаичный пол, стены отделаны белым мрамором вперемежку с каким-то жёлтым, светящимся в луче фонарика, камнем. «Похоже – оникс…»