Время таяло, толпы плебса на берегу редели, прискучившись однообразием зрелища, солнечный диск начинал краснеть, как пламенеющее железо в горниле дымной кузни, как раскаленная гордыня, выжигающая пока только самые нежные побеги в пышных светозарных вертоградах Ольгиных утопий. «Ах, что же я как молоденькая девочка! — силилась самоувещеванием унять нестерпимый внутренний жар княгиня. — Что мне до этих все равно бесконечно лживых церемониальных побрякушек. Разве за ними я прибыла в такую даль? Раньше или позже я все равно сойду на берег, все равно окажусь во Дворце… И там все произойдет».
Когда небо сделалось совсем красным, привезли наконец для обмена заложников (людей знатных, но все же не на столько, чтобы их значимость для Византии равнялась Ольгиной для Руси), после чего русичам было дозволено подойти к пристани. Им было велено размещаться в русских кварталах Константинополя, а княгине предложили проследовать во Дворец, взяв с собой сто человек свиты. Ольге удалось к этой сотне выговорить разрешение еще для восьми человек. И вновь бесконечные проверки и осмотры. Когда Ольга достигла ворот Большого Дворца, уж всюду зажигали огни. Появлялись все новые люди, их, быть может, и немало было, назначенных встречать русскую гостью, но все не те… Все складывалось не так, как о том грезила Ольга. Ее острейшее звериное чутье с легкостью могло бы предсказать ожидавшую ее здесь будущность, но тирания безумного желания, полонившего ее рассудок, была столь велика, что, невольно утрачивая естественные связи с окружающей действительностью, она создавала иную реальность, образам которой отдавалась безраздельно.
Едва в сознании (истерзанном непрестанной борьбой с очевидным) Ольга в конце концов оказалась в каких-то просторных и пышных палатах в окружении нескольких свойственниц. Приведшие их сюда некие позлащенные греки, прощаясь, пожелали ей хорошо отдохнуть после долгого и напряженного пути, ибо император соблаговолил завтрашний день целиком посвятить дорогой гостье.
«Соблаговолил?» Ночь напролет то жидкая дрема ненадолго занавешивала ее сознание, то вдруг образы беглых мыслей приобретали такую выпуклость и яркость, что Ольгу начинало трясти. «Надо уснуть. Уснуть! Иначе завтра я буду похожа на пугало». Короткие судороги встряхивали тело, вваливавшееся то в удушающий жар, то уязвляемое колющим холодом. Разметавшись на незнакомом неуютном ложе, Ольга не без оснований опасалась, как бы ее к утру не разбила лихорадка. «Завтра. Завтра… Это будет завтра…» Княгине уже под утро, всей в липком поту, наконец удалось забыться. Но это забытье скорее напоминало обморок, как по своей глубине, так и продолжительности. С первыми лучами солнца княгиня была уж на ногах. Чудовищная сила воли, доселе почти никогда не изменявшая ей, и на этот раз не изменила Ольге.