Она подняла на Корнелиуса полуприкрытые ресницами глаза и прочитала в его взгляде понятный без слов вопрос: «Будешь ты со мной спать или нет?».
В какой-то момент хотела ответить: «Да. Делай, что хочешь, милый Корнелиус. Люби меня. Заставь меня плакать, кричать, смеяться, петь. Потому что я уверена, я чувствую, у тебя хорошо будет все получаться — целовать меня, ласкать, проникать внутрь…»
Но Беатрикс проглотила свой полный страсти монолог. Похоронила его в глубине души. Фиктивная жена не должна требовать того, что диктует любовь.
— Я хочу спать, — вот что сказала она на самом деле.
Огонек зажегся в его глазах и погас.
— Хорошо, Золушка, — мягко вымолвил он и поцеловал ее губы. — Спокойной ночи.
Коварный тип, зачем он поцеловал ее? Играл, честное слово, играл! До последнего мига ждал ее порыва. Думал, поцелуй сломит неприступное сердце мисс Робинсон, которая на самом деле уже в полушаге от другой фамилии — миссис Мидволд…
Разумеется, она отвратительно спала. Провалилась в забытье только перед самым восходом солнца. Ей снились отвратительные сны, будто она в глухом лесу и убегает от диких зверей, а цепкие лианы захлестывают петлями ее уставшие ноги.
Рубашка Корнелиуса жгла тело: девушка даже во сне ощущала это. Лучше бы его руки обнимали ее, а не чистая ткань касалась ее спины, живота, груди…
А уже в десять часов субботнего утра она сидела на переднем сиденье «порше», совершенно разбитая, не выспавшаяся, — рядом, за рулем, невозмутимый адвокат — и ехала знакомиться с матерью Корнелиуса.
4
— Как настроение, Беатрикс? — Корнелиус нажал на газ, и мощный мотор, рыча, бросил автомобиль навстречу вспыхнувшему зеленому свету.
Мисс Робинсон почувствовала, как скорость заставляет ее вжаться в сиденье. Не поворачивая головы, не отрывая глаз от сливающейся в одну линию дорожной разметки, девушка вялым голосом тихо произнесла:
— Нормально.
Слава Богу, она успела тщательно уложить волосы. Не с метлой же на башке появляться пред светлые очи госпожи Мидволд. Правда, черты лица Беатрикс были обострены бессонной ночью, под глазами легли легкие тени.
На ней были все те же изящные туфли на высоких каблуках, все то же черное короткое платье. Если признаться, она чувствовала себя неуютно, так как была слишком обнажена, чересчур празднично выглядела для субботней семейной поездки к матери Корнелиуса.
Беатрикс повернула голову, собралась с мыслями и тихо спросила:
— А что мы ей скажем?
— Правду, — прозвучало в ответ. — Что же еще?
— Как правду? — Девушка переспросила в растерянности. — Неужели это может ей понравиться? Неужели она может подумать… Что ты и я… В общем…
Корнелиус, не отрываясь, смотрел на дорогу. Он ловко маневрировал, легко вписывался в повороты, беспечно сбрасывал газ перед светофорами и смело обгонял редкие в этот час автомобили на прекрасном загородном шоссе.
Справа и слева появлялись и пропадали купы деревьев, силуэты ветряных мельниц, фасады придорожных гостиниц, бензоколонки. Небо было окрашено в чудесный нежный розовый цвет. Утреннее солнце освещало асфальт, траву на придорожных полях, сверкало в спокойной воде каналов.
Беатрикс не выдержала и высказала свое опасение:
— Корнелиус, ведь твоя мама — судья. Что она скажет, если узнает, что мы с тобой преступили закон? Она нас осудит.
— Может быть, — сделав крутой поворот, тот лихо притормозил у металлических ворот. — Мы приехали. Нам ничто теперь не помешает узнать мамино мнение, тем более что она уже заметила мою машину.
За воротами виднелась мощеная светлым камнем дорожка, ведущая к краснокирпичному фасаду двухэтажного дома в готическом стиле.
Это был дом из детской сказки. Черную крышу здания прорезали слуховые окна, стекла которых горели в лучах утреннего солнца. На крыше сидели белые голуби. Густой декоративный виноград оплетал нижний этаж здания. Стояла тишина, прерываемая свистом невидимых птиц.
Распахнув створки ворот, Корнелиус вновь сел за руль и медленно поехал по тенистой липовой аллее. Удивительной красоты клумбы с кустами роз просматривались за старыми мощными липами.
— Как красиво! — поразилась Беатрикс.
— Моя мама потратила много энергии, чтобы привести здесь все в порядок. Она вложила душу в эту аллею, в этот парк.
— Парк? — переспросила Беатрикс.